– А потом? Что случилось потом?
– На датского воина накинулся мужчина – Ламберт, брат Эрлуина. Может, он хотел отомстить за его смерть, я не знаю. Но после этого началась битва.
Юноша замолчал. То, что произошло потом, нельзя было описать словами. Кроме того, ужасный шум заглушил бы его голос. Арвид понимал, что здесь, в палатке, становится небезопасно и что в пылу боя ее могут просто снести.
– Спасайся! – крикнул он мальчику, и тот широко открыл глаза, но потом быстро повернулся и убежал.
Арвид вышел намного медленнее и осторожнее. Больше всего он боялся получить удар мечом, но когда выглянул из палатки, то едва не попал под копыта лошади.
Прямо перед ним лошадь заржала, встала на дыбы и сбросила раненого всадника на землю. Из груди мужчины торчали три стрелы.
Арвид пригнулся и подождал, пока лошадь успокоится. Изо рта у нее шла пена, глаза налились кровью, но в какой-то момент у нее больше не осталось сил, чтобы встать на дыбы еще раз. Арвид схватил уздечку и стал ласково гладить животное. Эти лошади – дестриэ – были боевыми, их выращивали и обучали лишь с одной целью – использовать во время сражений, поэтому они не боялись запаха крови и смерти. Но, возможно, это животное, так же как и испуганный юноша, было слишком молодым и не знало, что битвы, которые позже будут воспевать в героических песнях, в действительности несут с собой лишь грязь, зловоние, страх и гибель.
– Тихо, – шептал Арвид, – тихо…
Он успокаивал лошадь и успокаивался сам. Постепенно животное стало ему доверять, позволило сесть в седло и само выбрало путь – подальше от лихорадки боя. Лошадь беспрепятственно поднялась на холм и добралась до опушки леса. В тени ближайших деревьев Арвид остановил лошадь, повернул ее и посмотрел вниз на воинов. Когда он сам был в гуще сражения, ему казалось, что вокруг царит суматоха, но теперь, видя все поле битвы, он заметил в ней некую упорядоченность. По крайней мере, норманны не предавались слепой жажде крови, а применяли определенную тактику. Они наступали на противника способом, изобретение которого приписывали Одину: в первом ряду стояли два человека, во втором – три, в третьем – четыре, и таким образом воины вклинивались во вражеские ряды, при этом оставляя своим товарищам достаточно места, чтобы те могли замахнуться мечом.
Датчане, как заметил Арвид, сражались похожим способом, их снаряжение напоминало доспехи норманнов. Различить воинов можно было только по лошадям: если у норманнских лошадей были подковы, седло и стремена, а грудь и живот защищали ремни, то датчане вели своих животных в бой только с помощью мундштуков и шпор. Пользовались противники одинаковым оружием или разным, Арвид издалека определить не мог, но смерть, которую несло это оружие, будь то длинный меч, короткий нож или секира, была одинаковой. Железо блестело на солнце, и могло показаться, что кровавая купель на самом деле была серебристым морем.
Арвид совершенно потерял чувство времени. Первый приступ кровожадности прошел: воины сражались уже не лихорадочно и яростно, а тщательно обдумывали удары. Сдаваться тем не менее никто не собирался. Еще во время пребывания в замке Вильгельма Арвид узнал, что воины дают своим мечам имена, такие как «Выжигающий раны», «Смакующий кровь», «Ненавидящий жизнь» или «Отсекающий ноги». Возможно, именно по этой причине оружие, будто живое существо, стремилось воспользоваться своим правом на ненависть и убийство, даже если тот, кто его держит, уже давно устал и выбился из сил.
Однажды Арвид увидел в толпе Харальда Синезубого, который, как и Бернард с Людовиком, тоже участвовал в бою, но в тот же миг король снова затерялся в мешанине тел, похожей на огромное чудовище. Оно все больше увеличивалось в размерах и, казалось, уже не состояло из людей с разными лицами и судьбами.
Пока Арвид смотрел на это неистовство, в его душе нарастало волнение. Почему судьба отвела ему роль наблюдателя? Потому что его приемный отец Таурин воспитал из него монаха, а не воина? Он так и не стал монахом, но разве то, что воином он тоже не стал, – это не признак трусости? Или же это просто признак ума? Ведь если не все воины, то все войны лишены здравого смысла.
И что подумал бы его родной отец Тур, если бы его увидел? Стал бы он насмехаться над своим сыном или даже не обратил бы на него внимания, поскольку сам давно бы бросился в бой?
Одна половина души Арвида тоже хотела этого – не обязательно убивать, главное, делать что-нибудь, но сейчас на берегу Дива можно было только убивать. После полудня у воинов появился выбор: не продолжать сражение, а бежать с поля боя. Большинство франков поступили именно так.
