Лагерь был утл и мал. Но в малости терялась его утлость. И кроме того здесь, среди багровых неземных гор, он смотрелся совершенно не так, как смотрелся бы на окраине какого-нибудь городка. Ветхость уже не казалась ветхостью. Дерево, ткань и атрибуты человеческого быта приобретали здесь абсолютно иную цену. Когда ложка одна-единственная, это уже особая ложка. То же было и с прочими вещами. Складского и госпитального имущества, угодившего в каракатицу вместе с людьми, хватило только на малую часть построек, и большинство домиков было собрано, склеено и слеплено из самого разнообразного хлама. «Хлам» подбирали на излучине лавовой реки, что опоясывала подножие приютившей колонистов возвышенности. Уже дважды Гуль имел возможность наблюдать, как Ригги заходил в дымящееся течение и с мученическим кряканьем вылавливал полуразбитые ящики и доски. На вид это было обычное дерево – с той же волокнистой структурой, с теми же занозами, но Гуль догадывался, что разница между настоящей древесиной и вылавливаемыми из лавы «гостинцами» была такая же, как между тростниковым стеблем и стальным прутом. Впрочем, никого из поселенцев это особенно не заботило. Не заботило и Ригги. Все свое свободное время бывший каптенармус тратил на изготовление домашней утвари. В этом отношении колонистам действительно повезло. Ригги работал быстро и с удовольствием. Вполне возможно, что руки у него были золотые, но покуда никто из поселенцев этого ему не говорил. Эмоционального разнообразия здесь вообще не наблюдалось. Нормой считалось спокойное и размеренное существование. Пилберг поддерживал в лагере железную дисциплину. Он не был военным, но так уж получилось, что в сложившихся условиях он, как никто другой, подходил на роль лидера, способного управлять маленьким поселением. И самое странное – что люди самых различных возрастов и званий с готовностью ему подчинялись. Дело было найдено для каждого. Женщины занимались сбором лишайника, мужчины охраняли поселок, вернувшись таким образом к привычному несению службы. Дисциплина в крохотном коллективе – вещь скучная и бесконечно раздражающая. От скуки спасала вражда. Хотите править, воюйте! Колонисты воевали с двойниками. Еще один враг, неведомый и далекий, обитал высоко в горах.
Мудрецы… Существа, о которых говорили с дрожью в голосе, которых положено было ненавидеть не меньше двойников. Почему, – в этом Гулю еще предстояло разобраться. Он заставлял себя прислушиваться к разговорам поселенцев, к путанным монологам Пилберга, но пока от всей этой словесной каши ясности в голове не прибавлялось. Хотя были и некоторые успехи. Так например он сообразил, кого напоминал ему рыжеволосый Трап. Такого же «Трапа» он видел в команде Чена – того самого землистолицего старика, что верховодил двойниками в день прибытия Гуля на «землю Каракатицы». Двойник Трапа, двойник Пола… Были, разумеется, и другие, но с этим мозг Гуля по-прежнему отказывался мириться. Не все из подобных реалий может уложиться в человеческом сознании. Тем более за два-три дня. Даже одно-единственное чудо способно надолго вышибить из колеи. По земным меркам жизнь поселенцев просто изобиловала чудесами. Людей нельзя было уничтожить и они не нуждались более в пище. Колонисты практически не уставали. При всем при том они оставались людьми с прежними привычками и желаниями. Огонь и пули калечили, но ненадолго. Регенерация тканей происходила буквально на глазах. Пол Монти, вернувшийся два дня назад с простреленной головой и грудью, чувствовал себя по возвращении вполне сносно. Пули вышли из него, как выходит гной из фурункулов, раны затянулись в течение часа, а еще через день исчезли и шрамы.
Что можно было сказать обо всем этом? Да ничего. Какофонию звуков нельзя называть музыкой. Наверное, прав был Пилберг, когда предлагал вспомнить младенческие ухватки. К этому миру следовало привыкнуть, как привыкает малек к водной стихии, а волчонок к дремучему лесу. Кубик Рубика – загадка только для взрослых, – ребенок глядит на него иначе. Совершенно иначе…
Выйдя за пределы поселка, Гуль поежился. Он только что проснулся, но ощущения утра не было. И время, и местность – все здесь угнетало однообразием. Какие-то багровые марсианские пейзажи, не знающие течения суток. Не мудрено, что лагерь стал вызывать розовые чувства. Потому как был единственным радужным пятном среди скал, песка и тумана. Вне поселения с глазами что-то немедленно происходило. Видимые образы расплывались, довлеющий над всем цвет ржавчины быстро утомлял, вызывая безудержную зевоту.
