Слуха Гуля коснулась знакомая мелодия. Остановившись, он в сомнении бросил взгляд на аляповатую неоновую рекламу и, толкнув одну их стеклянных дверей, очутился в вестибюле молодежного дансинга. Мелодия приобрела мощь и ясность, однако Гуль так и не припомнил, где и когда ее слышал раньше. Возле выкрашенной под мрамор стены сидели на корточках худосочные бесполые создания и, затягиваясь сигаретами, со знанием дела пускали в воздух перед собой сизые, туманные кольца. Некто высокий с оголенной мускулистой грудью шагнул навстречу, но Гуль опередил его. Сидящие у стен не мешали ему. Дрянь, которую они курили, совершенно опустошила юные мозги. Единственная ленивая мысль, которую сумел выловить Гуль, принадлежала тоскующему вышибале. Он хотел прозаического – получить с вошедшего плату за вход. Раньше, чем верзила раскрыл свой заросший рыжей щетиной рот, Гуль всучил ему мысленно пару денежных купюр, за что и был немедленно пропущен.
Зал дансинга дрожал сотрясаемый топотом и могучими динамиками. Площадка под скачущим людским стадом, расчерченная на квадраты и ромбы, вспыхивала в такт с ударником то розовым, то безобразно-желтым капитулянтским светом. Не снимая плаща, Гуль прошел в затемненный угол и уселся на первый же свободный стул. Заведение было не ахти какое, но в нынешней ситуации его вполне устраивало. По крайней мере здесь он чувствовал себя в безопасности и кроме того здесь имелась пища. Блики прыгали по раскрасневшимся лицам, дым от сигарет поднимался к зеркальному потолку. Рассмотреть кого-либо в этой сумятице светотеней было достаточно сложно. Легким усилием воли он отключился от внешнего грохочущего окружения и тотчас очутился дома…
Дом! Как же это сладко, черт возьми! Темные кирпичные стены, исчерканные рисунками, исшорканные кожаными мячами, дворик, завешенный сохнувшим бельем, и старая песочница с облупившейся краской на деревянных перильцах. Ничто другое человек никогда так не узнает и не изучит, как собственный двор. Он испятнает его миллионами следов, и миллион криков осядет в пыли этого крохотного пятачка земли. Математики открыли число «пи», физики – гравитационную постоянную, и это правильно. Что-то должно быть в жизни незыблемым, не зависящим от социальных потрясений, что-то похожее на эти самые постоянные. Скучен и жалок тот, душа которого подвешена в пустоте. Более, чем ногам, ей нужна опора.
«Скучен и жалок…,» – вслух прошептал Гуль. В открывшиеся глаза вновь ударил ущербный свет ламп, виски сдавило от скрежещущей музыки. Он принял решение. Через день-два он окажется дома. Дома!..
Трепетными ладонями сердце прошлось вкруг по барабанам, маленьким и большим, звонкой дробью отозвалось в голове.
Пилберг, Фергюсон, Сван и другие… – ему никогда не понять их, а им не понять его. Слишком уж хорошо умели они забывать, слишком быстро распрощались с надеждой выбраться из багрового мира. А может, дворик, приютивший их детство, выветрился из памяти? И получилось, что вроде как этого дворика не было и вовсе? Ведь что такое наша память? Неведомое заснеженное поле, по которому прыжками мечется жизнь, и рассерженная метель спешит за нею, как спешит воспитательница за расшалившимся малышом, не успевая заметать вытоптанное. Хранилище мелодий и разговоров, радостей и обид, которые нужны нам, которые рано или поздно, осознанно или нет, но обязательно пригодятся. Значит, и наши дворики тоже нужны нам.
Гуль сморгнул. Служащий заведения, маленький и коренастый, в малиновом узорчатом пиджаке, с фирменным значком на груди, удивленно смотрел на его сапоги. Задвинув ноги подальше под стул, Гуль мысленно поманил служащего. Малиновый пиджак покорно приблизился. При каждом его шаге буковки на серебристом значке весело и искристо поблескивали. «Розмари» – прочитал Гуль. Вероятно, название дансинга… Все так же молча он велел человеку принести что-нибудь поесть и без особых усилий проделал с ним тот же фокус, что и с вышибалой. В полной уверенности, что только что получил от посетителя крупную банкноту, служащий растянул губы в подобострастной улыбке. Гуль поспешил отпустить его. Музыка на минуту смолкла, и тотчас рядом плюхнулись на табуреты распаренные от танцев вихрастые юнцы. С хлюпаньем потягивая из маленьких бутылочек темное пиво, они принялись поругивать кого-то из приятелей, разражаясь время от времени язвительным смехом. Покончив с пивом, непринужденно закурили. И снова Гуль поймал себя на том, что взирает на здешнюю молодежь взглядом опытного взрослого. Нечто изломило его жизнь, отгородив от прошлого красной чертой. Собственной юности он больше не принадлежал.
– Телефон, мистер… Вас просят подойти.
Перед ним стоял все тот же малиновый пиджак. Пунцовое лицо светилось готовностью услужить. Гуль опешил. Он не понимал, о каком телефоне может идти речь.
– Вы ошиблись, – пробормотал он. – Меня здесь никто не знает.
– Мне описали вас. И даже подсказали, где вы сидите. Я сразу понял, что это вы.
