Ну и потом — это был очень длинный день: сначала господин Хаустхоффер, потом все то, что творилось на площади, и Штоц, и завод удобрений… она просто до чертиков устала. Ни спорить с отцом, ни что-то ему доказывать Марта не хотела.
Штоц, напомнила она себе. Я здесь из-за Штоца.
— С тобой хотят встретиться.
Отец обернулся и, наверное, впервые с тех пор, как он приехал — нет, с тех пор, как его привезли сюда в распроклятой фуре! — Марта увидела удивление на его лице.
— Это кто же? И зачем?
— Наш классный. Может, помнишь — господин Штоц.
— Марта — сказал он спокойно — я мертв, но не недоумок. Конечно, я помню вашего любимого господина Штоца. Ты же сама мне все уши о нем прожужжала.
— Так пойдем к нему в понедельник-вторник? После уроков?
— Разве ближе к вечеру. Где-то после шести, но так, чтобы до восьми вернуться — Отец похлопал себя по карманам, добавил небрежно — или пусть ко мне наведается, до закрытия, конечно. Слушай, я, кажется, забыл мобильный на кровати — он махнул рукой назад, в сторону склепа — Может вызывать такси с твоего?
— Да не нужно никакое таксы, меня Стеф проведет! Почему ты никогда не слушаешь! — Оная разозлилась на саму себя за этот взрыв, но и не думала сбавлять обороты; в итоге, какого черта! — Так хоть себя послушай! Неужели это настолько важно — то, чем ты здесь занимаешься?! Настолько, чтобы предлагать моему классному руководителю прийти к тебя на кладбище?! Или так: отец не может оставит без присмотра склепы, поэтому, пожалуйста, уж вы сами, господин Штоц, найдите время, лучше с шести до восьми.
Ее аж трясло от злости. Ну как, как можно быть таким… таким!
— Ты не понимаешь — сказал он с той невозмутимостью, которая просто доводила ее до бешенства. Как если бы он говорил о погоде: смотри-ка, дождь начался. Отец опять посмотрел на часы, махнул ей рукой — пошли, я объясню.
Что, хотела она крикнуть, что ты можешь объяснить, что ты вообще знаешь, сидя здесь, среди чужих могил?!
Он шел, даже не оглядываясь, и тогда Марта развернулась и пошлая к распроклятому выходу, гори оно все синим пламенем, да пошло оно все. Она шагала по центру аллейки, ровной и убранной благодаря рабочим, которые, к слову, все свернули и свалили на фиг. Ну, и ей время, почешем языкам в другой раз, папуля!
Марта подняла подбородок как можно более выше, он уже, наверное, обернулся и смотрит — так пусть видит, что это не отступление, не бегство, нет!
Правда, ей самой дико хотелось оглянуться, но этого она бы ни за что не сделала, хоть режь, хоть стреляй!
Разве что краешком глаза посмотреть. Повернуть вот так голову…
Движение она заметила в последний момент. Откуда-то со стороны перестроенных склепов к ней катилось что-то небольшое, размером с футбольный мяч или воздушный шарик. Хотя шарики, подумала она, не катятся же, они летают.
Мяч тем временем начал двигаться быстрее и — Марта готова была поклясться! — целеустремленнее. Он мчался к ней, вскакивая на плитах, огибая ножки деревянных скамей, ограды, стволы деревьев. Мигали в свете ближайшего фонаря пятна: черные и грязно-белые — и мигал странный распоротый шов, который становился все длиннее, все шире.
Кто-то ухватил ее за плечи — пальцы были холодными, Марта почувствовала это даже сквозь ткань.
— Мигом туда — отец толкнул ее в сторону, прямо к чьей-то могиле, огороженной частыми, высокими решетками — лезь поверху, дверцы там на замке.
Сам выдернул из-за пазухи небольшой удлиненный предмет на цепочке… почему-то ей показалось — засушенную фалангу пальца, хотя, конечно, это был свисток — и отец дунул в него несколько раз, но зря, вместо трели послышался хриплый, тоскливый звук, не из свистка, а из отцовской груди.
Тогда он оглянулся на нее:
— Ну, что же ты стоишь — быстро! — и сам помчался прямо навстречу мячу.
Она стояла. Просто не могла двинуться с места, все это напоминало бессмысленный сон, когда знаешь, что в темной комнате на тебя караулят клоуны с крысиными зубами или хищная люстра — и все равно заходишь.
Вдруг она услышала музыку — что-то вроде классики, размеренное, плавное, убаюкивающее. Сначала подумала: радиоприемник в домике сторожа — но нет, источников было несколько, один — совсем неподалеку от Марты.
Она подняла голову и увидела на столбе, прямо под фонарным колпаком, воронку громкоговорителя. Прицепили ее туда совсем недавно и сделали это небрежно; жирные глянцевые провода тянулись во все стороны, словно корни растения-паразита.
Мяч тем временем спрыгнул на мраморную плиту и замер — словно вместе с Мартой прислушиваясь к симфонии. Потом начал качаться с бока на бок, шевеля краями распоротого шва, наконец — завертелся против часовой стрелки, все быстрее, и отец, очутившись на полпути к нему, отшатнулся и попятился, а потом мигом ринулся к широкой стеле с чьим-то носатым, породистым профилем.
Не успел.
Рваная рана на закругленной стороне разошлась, края вывернулись как губы — и наружу взлетела пестрая россыпь чего-то мелкого, шуршащего.
Марта смотрела и не верила собственным глазам.
