В желтом свете фонаря, посреди могил, танцевали тысячи сияющих частиц. Конфетти. Бесконечный дождь из конфетти.
Отец стоял озадаченный, прикрывая локтем лицо, потом мигнул, и кусочки фольги, которые осели у него на ресницах, посыпались прямо под ноги.
Марта расхохоталась, он беспомощно обернулся, провел пятерней по волосам, махнул рукой и пошел прочь от мяча, который и дальше выстреливал в воздух порцию за порцией. А из динамиков все раздавалась симфония, которая обещала вскоре зиму, и праздники, новогодние елки, снег, подарки, новую жизнь…
— Весело здесь у вас! — сказала Марта — А я, знаешь, поверила.
Она стала на цыпочки и отряхнула с его плеч остатки конфетти.
На мгновение ей показалось, отец вот-вот улыбнется, но он только сказал:
— Просто повезло. Здесь никогда не угадаешь загодя, это же от них не зависит. С таким же успехом могла быть бомба на радиоуправлении, какая-то живая тварь наподобие громадного ежа или просто чья-то оторванная голова. Что угодно. А свисток… понимаешь, я после той пули… странно: говорить могу, а свистеть или толком играть на флейте — нет, звук выходит через отверстие.
— И откуда они, по-твоему, берутся? — Марта решила не заострять на теме флейты, не на этот раз — Бомбы, ежи, оторванные головы — откуда? Самозарождаются, или как?
— Именно это я и хотел тебе показать. Но, может, и хорошо, что не показал. Хоть сегодня заснул заблаговременно — и лучше бы нам не рисковать. Пошли — он легонько приобнял ее за плечи, Марту вновь проняло холодом, и она едва сдержалась, чтобы не сбросить его ладонь.
— В этом — говорил отец, пока они направлялись к вратам — в этом-то вся соль. Когда попадаешь за реку, ты меняешься, даже если пуля пролетает мимо. Иногда мне кажется, что изменения начинаются еще раньше, с той поры, когда одеваешь форму и берешь в руки оружие. Начинаешь по-другому смотреть на мир. По-другому разговаривать, ходить, есть, пить. По-другому спать.
Он помолчал. И наконец убрал руку.
— С определенного момента ты просто не можешь себе позволить уснуть по-настоящему. Так или иначе, пытаешься не терять связь с реальностью. Потому что от твоей реакции может зависеть жизнь — твоя и твоих побратимов. От того, как быстро выхватишь оружие, как быстро выстрелишь. Или успеешь выпрыгнуть из машины до того, как ее разрубит косами роксолан. В твои сны просачиваются звуки из реального мира — ну, знаешь, как бывает: младший Кирик бегает у тебя над головой, а тебе снится, что неподалеку пробегает стадо слонов.
Марта улыбнулась, но он этого, кажется, не заметил.
— А потом наступает момент, когда грань стирается. Ты не различаешь, где фрагменты сна, а где — действительности. Все становится размытым, ненастоящим. Обратимым.
— Даже пуля в сердце — тихо сказала Марта.
— С этим, к счастью, не так просто. Но после того, как ты умер. Слышала когда-то выражение «мертвые не спят»? Это правда. Бывают, конечно, разные периоды. Одни больше похожи на сон, другие на действительность — он покачал головой, одинокая сребринка конфетти сорвалась и, сверкая в свете фонарей, закружилась прямо над ним — никогда не думал, что бессонницу буду воспринимать как спасение. А теперь выходит, что мне еще повезло — мне, а не тем, другим, вернувшимся живыми. Потому что они видят настоящие сны. А если — добавил отец — если ты был за рекой, ничего хорошего тебе не приснится. Чаще — то, что ты видел на том берегу. Или то, о чем тебе рассказывали другие… — или то, чего ты не видел и о чем тебе не рассказывали, и что именно из-за этого боишься больше всего в мире. Даже больше смерти и Киновари.
Он помолчал, глядя в ночь. Возможно, подумала Марта, он видит там что-то… кого-то. А обо мне вообще забыл. Решил, что я ему снюсь.
— Тогда мы не знали, не могли догадаться. Нам казалось, это нормально — на войне и не такое происходит. И тем более — как мы тогда думали — это не из-за нас. Но в том и суть: невозможно остаться непричастным. И это даже не вопрос вины, вина — штука относительная, субъективная — это вопрос вовлеченности. То, что происходит, зависит и от тебя тоже, всегда — и от тебя! Наши мечты, наши страхи, наши надежды — они изменяют этот мир, изменяют нас. Только не думай, что я вернулся и превратился в какого-то слабоумного проповедника. Я говорю о конкретных, материальных вещах. Мы вернулись с войны, даже если никто здесь вслух не называет ее войной. И мы вернулись не с пустыми руками.
Теперь он остановился и посмотрел ей в лицо — и сердце Марты заныло. Ей хотелось броситься к отцу и обнять его — и в то же время бежать, от него как можно дальше, и никогда, никогда, никогда больше не видеть, не слышать, и даже не вспоминать о нем.
