— Мы — солгала Марта — договаривались. Вопрос за вопрос. Вы спросили. Теперь моя очередь.
Он замер, остолбенел, будто опять услышал сирену. Мигнул раз, второй.
— Да — сказал он — Да. Спрашивай, конечно.
— Вы были в больнице. Когда привезли отца и других — Марта облизнула губы. Взгляд от Хаустхоффера не отводила, смотрела прямо в глаза. Давила взглядом — Что с ним произошло? С ними всеми.
Он молчал секунды две-три, но ей показалось — долго, нестерпимо долго. Давить было трудно, словно самими кончиками пальцев вжимать огромную пенопластовую пластину в ванну, до верха заполненную вонючим желе.
— Что произошло? — переспросил господин Хаустхоффер — О, действительно. Хороший вопрос — он моргнул еще раз и вдруг улыбнулся ей мягкой, кошачьей улыбкой — Хорошо, когда дети беспокоятся о родителях. И плохо, что им не всегда сообщают правду.
Марта слышала его сейчас как будто из-за толстенной пластины пенопласта, оклеенного старой ватой. И пластина эта медленно, неумолимо прижималась к ее лицу, выжимала воздух из легких, решительность — из сердца, надежду — из души.
— Они все умерли, Марта. Это абсолютно закономерно. Если отправляешься, грубо говоря, на войну, ты рискуешь именно умереть. В определенном смысле — умираешь. Но, спросишь ты меня, как же так: вот они, ходят, разговаривают, смеются — господин Хаустхоффер прервал себя, качнул головой — Да нет, не смеются, это я, видимо, преувеличил. Но в целом — как же, спросишь?
Марта промолчала. Все, о чем она сейчас думала — как бы впитать в легкие хоть пол глотка свежего воздуха.
Телефон, вспомнила она. Этот аккуратный сукин сын оставил мне телефон, значит, не убьет, значит, я ему зачем-то нужна.
— Да — сказал господин Хаустхоффер — можно быть мертвым — и ходить, разговаривать, даже, представь себе, смеяться. Мертвые, Марта, намного приятнее живых. Мертвым не снятся кошмары. Их не терзают бесполезные сомнения и бессмысленные желания. Мертвые, Марта, это надежная основа любого государства. Хотя — добавил он — вряд ли тебя волнуют такие материи и масштабы — и правильно, молодые люди должны беспокоиться о семье, о собственном будущем, а не забивать голову разными глупостями. Итак, удовлетворил я твое любопытство?
Он и сам смотрел с интересом — так Стефан-Николай рассматривал особенно редкие экземпляры жуков.
Марта кивнула, растянула губы в небрежной улыбке.
— Вполне — и все-таки не выдержала, закашлялась.
Господин Хаустхоффер вдруг очутился совсем рядом. Он постучал Марту по спине сухой, узкой ладонью. Заглянул в глаза:
— Так легче?
Ей действительно стало легче: невидимый слой пенопласта исчез, Марта вдохнула полной грудью, немного отстранилась.
— Молодым людям — как будто ничего и не случилось, сказал господин Хаустхоффер — стоило бы немного больше доверять старшим. И, например, не лезть на рожон. Как думаешь, кто я? Чудовище? Спросила бы по-людски, я бы ответил. У меня тоже, к твоему сведению, был отец.
Он снял очки, вытянул футлярчик и осторожно поместил их на замшевое ложе.
— Это — хрипло сказала Марта — от него? Подарок вашего отца?
Спросила, просто чтобы спросить. Шевельнула плечами, мысленно зашипела: там, где ладонь коснулась куртки, кожу под тканью жгло — как от горчичников.
Господин Хаустхоффер вздрогнул и поднял на Марту почти удивленный взгляд.
— В некой мере — ответил он — в некой мере. Ну, пошли, я подброшу тебя, заодно кое-что объясню.
В Инкубаторе, как обычно в такой день и в это время, никого не было, они спускались давними, скрипучими ступенями, и господин Хаустхоффер говорил: странная вещь, в этом вашем городе все живут словно в сказке, словно никто не знает, что за любое желание надо платить, я не о деньгах, хотя и за деньги тоже надо чем-то платить, например, жизнью, и вот прошу, вернулись к вам ваши родные, неживые-здоровые, а вы нос воротите, что за люди, честное слово, ладно еще твой отец, там особенный случай, но остальные, ведь всех, почти всех выселили в склепы, разве так можно, скажи, куда это годится, да-да, до свидания, господин Алим, всего вам наилучшего, нет, Марта, моя машина цвета слоновой кости, так куда тебя?
Дедушка Алим, вахтер, смотрел им вслед спокойно, словно господин Хаустхоффер забирал Марту из Инкубатора на своей машине цвета слоновой кости каждый день. Видимо, можно было отказаться и пойти пешком, не лезть, кстати, на рожон — а смысл? Дождь хотя и закончился, людей на улице не было, вообще весь город казался вымершим, не город — киношные декорации, сугубо фанера и клей. Только из окон доносились звуки концерта или как; как будто в субботу после обеда людям ничего больше смотреть. Ну и на дальнем перекрестке двое цынган в оранжевых спецовках выкорчевывали дерево. Рядом стояла тележка с грудой старых книг, жаровня и огромная ярко-голубая лейка.
Вряд ли, конечно, цынгане остановили бы господина Хаустхоффера, если бы он решил силой заставить Марту ехать с ним. Да и обычные пешеходы тоже не помогли бы, в этом она не сомневалась.
А если так — чего дергаться? Пусть себе открывает душу. Кстати, на встречу она действительно опаздывает, причем по его вине.
