Все опять заговорили, господин Цешлинский, наклонив стаканчик и сжимая в руках бутерброд, уже даже и не сердился, и еще как все понимал, но просил, конечно, на будущее вести себя посдержаннее, а Никодем де Фиссер голосом грустного философа, конечно же обещал непременно учесть!
Кое-кто из жен действительно забрал детей и направился к выходу, вдов тоже вывели, они шли медленно, будто куклы или работы, младшая время от времени оглядывалась, будто не понимая, где она и что происходит.
Потом, на миг в столовой воцарилась тишина — и все посмотрели на де Фиссера, а тот своим предыдущим, самым редким голосом сказал:
— Ну, довольно уже разговоров. Сыграй нам что-то, Капеллан.
Отец поднял на него взгляд, кивнул, потом обратился к Элизе. Она вынула из пакета, в котором они несли угощения, кувшин, и принесла отцу, поставив прямо перед ним.
Марта видела, как Элиза о чем-то спросила, одними губами, и отец опять кивнул. А потом она села на место — все они расселись по местам, будто терпеливые, лучшие ученики школы — и тогда отец щелкнул застежками на футляре и поднял крышку. Флейта лежала на бархате — пожелтевшая от времени кость доисторического животного. Гладкая, ровная, без всякого узора.
И опять, как в случае с Грибом и Махоркой, в памяти у Марты сошлись две волны воспоминаний. Ей всегда казалось, что отец на Днях памяти просто доставал флейту и играл, но сейчас — когда он взял в руки кувшин и с легким хлопком вынул пробку — она поняла, что именно это происходило всегда перед тем, как начинала звучать мелодия.
И еще она поняла, что за вторым столом — столом родственников — немногие видят этот змеешеий кувшин. Может, и Гриба с Махоркой они тоже не замечали? Или, точнее, их сознание каким-то хитрым образом выжимало, стирало воспоминания об этих двух?
Отец провел пальцами по белым, тонким линиям, что оплетали стороны кувшина, и складывались то ли в узор, то ли в экзотические буквы. Марте показалось, что движение кожи по глазури порождает шорох — сначала чуть слышный, потом полностью различимый. Словно сыплется, набегает волна мелкого сухого песка.
А отец уже поднес мундштук флейты к губам — и ее тонкий, напевный голос перекрыл этот шорох. Вместо шипения песков прозвучал свист ветра, зашелестели узкие, колючие листья на искривленных деревьях, зашумели где-то вдали чужие голоса.
Тоненькая ниточка дыма выглянула из шейки кувшина, качнулась, потянулась вверх. Ветераны смотрели на нее, раздувая ноздри, кто-то бессознательно сжал кулак, сминая пластиковый стаканчик, на кожу брызнули остатки вина, замерли вишневыми каплями.
Вдруг звук прервался. В тишине стал слышен другой — тонкий, беспомощный, протяжный свист. С таким звуком воздух выходит из проколотого мяча, или надувного круга.
Отец мигнул, опустил взгляд себе на грудь. Туда, откуда так долго тянуло порохом. На то место, что оставляло пятна на постельном белье и на рубашках.
Потому что, вспомнила Марта, пуля прошла насквозь. Как он тогда говорил? «Собственно, всем нам невероятно повезло»?
— Капеллан? — спросил Никодем де Фиссер — С тобой все в порядке, Капеллан?
Голос у него чуть дрожал. Как, с удивлением поняла Марта, у господина Трюцшлера, когда тот слишком долго не мог найти деньги на выпивку.
Отец молча кивнул, хлопнул себя ладонью по груди, будто хотел, чтобы рубашка со свитером прилегали плотнее, а потом опять попробовал всем им сыграть.
И опять звук прервался, теперь намного быстрее.
— Что за хрень?! — прохрипел Циклоп — Это типа какая-то шутка?
— Довольно, Капеллан! Здесь не концерт, нам что, тля, тебе похлопать, чтобы ты постарался?
Никодем де Фиссер ударил ладонью по столу:
— А ну все тихо! Не забывайте, Капеллан был за рекой и вернулся… не без проблем.
— И что теперь? — оскалился Кабан — На его проблемы мы уже скидывались, разве нет? Ты мне скажи — какого хрена мы потеряли вечер? У меня, между прочим, молодая жена и…
— …сыну три месяца. Я помню, Таддеус — тихо сказал отец — и я пытался разобраться со своими проблемами самостоятельно.
— Мы все знаем, Капеллан — отозвался Спрут — никто тебя не обвиняет. Но ты же понимаешь…
Ланцет громко выдохнул и потер пальцами глаза:
— Никто, кроме тебя, не умеет на ней играть, никто из нас! А ведьма… она же ясно сказала: чтобы все это держать в кувшине, мы должны раз в году вспоминать.
— Чтобы оно не вернулось к нам в сны — поддержал его Камыш — мы должны его выпускать. Впускать в себя. Все то, о чем мы забыли благодаря колдовству. Все то, что делает нас нормальными людьми и позволяет жить с родными.
Махорка опять закурил, прямо за столом.
— Мы не можем себе позволить — сказал он, затянувшись и выдохнув дым — просто не можем себе позволить, чтобы все это вернулось к нам бесповоротно. Хоть сколько бы мне осталось после того, как я навсегда сошел с поезда на землю — я не хочу жить с этим, Капеллан. Ты же поклялся.
— Мы доверили тебе наши души, Капеллан. Мы все! Капитан, скажи ему!
— Это от него не зависит… — начал был де Фиссер, но Кабан его прервал:
— Кого вы слушаете?! Капитану же все равно, он не надрезал ладонь над кувшином. Ему бояться нечего.
