Он осекся, все вдруг смолкли — и Марта почувствовала, как волна страха, холодная и липкая, прокатилась по залу. Ветераны смотрели на мужчину с нестареющим лицом, а тот лишь улыбнулся и вымолвил:
— Ты уверен, Таддеус?
И Кабан впервые по-настоящему смутился. Покраснел, словно мальчишка, опустил глаза.
— Прости — прошептал — Простите меня, вы все. Простите. Простите.
Он просит прощения не у тех, кто сидит за столом, понятная Марта. Кабан обращается к тем, чьи голоса и жетоны носит де Фиссер. Обращается к тем, чью память он носит.
— Проехали — уставшим женским голосом сказал капитан — Сегодня у всех нас был тяжелый день. Чего не сболтнешь в сердцах.
— Но что нам делать с кувшином? — спросил Спрут — Что же нам делать с кувшином?
— Если вы не вспомните сегодня — спокойно ответил де Фиссер — воспоминания начнут возвращаться сами. «От ночи к ночи, все чаще — он словно цитировал чьи-то слова — и вам уже не удастся избавиться от них. Никогда». Я думаю, нам стоит как можно плотнее забинтовать Капеллану грудь — вдруг…
Отец покачал головой и начал медленно расстегивать сначала змейку на свитере, потом пуговицы рубашки. Под рубашкой грудь отца была забинтована в несколько слоев.
На белой марле слева тускнело пятно — влажноватое, бурое.
— Я заткнул отверстие — сказал отец — это никак не связано… невозможно предусмотреть. Иногда мне удается играть немного дольше, иногда звук прерывается — и без вариантов. Все это время, еженощно, я пытался… репетировал. Это от меня не зависит. Пуля прошла насквозь, и дело не в пуле. Не только в пуле.
— Так что — спросил Циклоп — это… все? Конец? Что нам теперь делать?
Де Фиссер постучал пальцами по столу.
— Я подготовил несколько убежищ — сказал он наконец — как раз на такой случай. Подальше от города, где можно будет переждать… и посмотреть на то, не солгала ли ведьма. А потом уже решим, что с вами делать. Если удалось один раз…
Они закричали, все сразу — и женщины, что остались в зале, повскакивали с мест, похоже лишь теперь осознав, что происходит. Одни предлагали, чтобы отец попробовал опять, другие готовы были закрывать ладонями отверстие, пока он будет играть, третьи хотели звонить по телефону знакомым, где-то же в городе найдется человек, способный сыграть на проклятой флейте, должен найтись!
Марта подождала, пока все они выкричатся, и тоже поднялась.
— Я — сказала она. Ее не услышали, и тогда она повторила — Я. Сядьте уже, что вы прямо… как дети.
Она пошла под их взглядами, спокойная и уверенная, как никогда. Элиза пыталась было ее остановить, но Марта лишь покачала головой.
Отец поднялся из-за стола, уступил ей место, Марта села, взяла в руки флейту. Кость — если это была кость — оказалась теплой и гладкой.
Во сне все казалось проще, более понятно. Она приложила мундштук к губам, дунула, пальцы сами бегали по отверстиям. Звук вышел резким и фальшивым, и кто-то сбоку разочарованно вздохнул. Кто-то шепотом сказал: «Не сможет».
Марта никого не слушала. Она вспомнила дым догоревших хижин, взгляд женских глаз — больших, с черными зрачками и ошеломляющими ресницами. «Я пришла предложить договор. Хочешь, я их спасу, спасу вас всех? Точно хочешь? А цену — ты заплатишь цену»? — вспомнила она смех, тихий, похожий на шипение, и стук тарелок, и звяканье медных браслетов, и опять, опять, опять смех — словно кто-то радовался — радовалась! — очень никчемной, подлой шуткой.
Ниточки дыма потянулись из змеиной шейки, уплотнились, стали похожи на ветки, корень, на щупальца. Проскользнули в глаза, ноздри, уши каждого из ветеранов, затуманили взгляды.
Шумели деревья под ветром. Трещали в огне соломенные крыши домов. Кричали, сгорая в хлевах, коровы. Молчали тела, висевшие вдоль дороги.
Марта играла, играла…
— И дальше что? — спросил Чистюля — Конец этим бессмысленным снам?
Они сидели в маршрутке и только что выехали за пределы города. Трясло здесь адски, их с Чистюлей время от времени бросало друг на друга, он каждый раз очень трогательно краснел, пытался как-то нейтральнее пристроить руки — и тарахтел без умолку, на них уже весь салон оглядывался.
А все почему? Потому что после уроков едва успели на рейс, и свободными были только самые тряские задние места.
— Но знаешь, так даже лучше, как по мне. Ты молодчина, что догадалась. Не знаю, как это у тебя вышло — в смысле, сыграть на флейте, ты же ни в какие музшколы не ходила — но молодчина. Сейчас всякая фигня творится, потому лучше, ну, не высовываться. Ого, гляди, это они что, типа дорогу собираются перекрывать?!
Марта посмотрела из-за его плеча. У обочины стояли егерские «барсуки» и какой-то фургончик без окон, из фургончика выгружали краснее-белые секции с люминесцентными знаками. Лица у егерей были сосредоточены и злы; впрочем, у обычных работников в спецовках тоже. Рядом сидели, вывалив мясистые языки, три собаки — смотрели прямо перед собой вывалив языки, а слюна скапывала на асфальт.
