«План Наполеона был превосходен и достоин его гения. Успех его, согласно всем человеческим возможностям, был неминуем. Одни лишь распоряжения Фортуны, коих нельзя предвидеть, могли привести к сей величайшей катастрофе», — писал Леон де Рошешуар, участвовавший в сражении при Березине и последующем захвате Минска армией Чичагова.
Его дядя тем временем продолжал сражаться с чумой. К середине ноября болезнь унесла жизни уже 1720 человек, но конца эпидемии не было видно. Тогда Ришельё решился на крайнюю меру — 22 ноября ввёл всеобщий карантин. Все собрания были запрещены, все присутственные места и даже храмы закрыты. Состоятельные горожане получили разрешение выехать на свои пригородные хутора, прочие обыватели не могли покидать своих домов, только официальные лица получили специальные пропуска. Было запрещено появляться не только на улице, но и на пороге своего дома; за исполнением этой меры следили патрули из конных казаков. Комиссары сами развозили и принимали почту, приобретали нужные населению вещи. Получаемые письма дезинфицировали и вручали адресату с помощью палки, расщеплённой на конце. Дважды в неделю продавали хлеб и мясо по фиксированным ценам, комиссары собирали поставщиков для каждого квартала, а после провожали их домой. Съестные припасы разносили по улицам дважды в день в сопровождении офицера полиции и комиссара квартала. Мясо перед употреблением погружали в холодную воду, хлеб окуривали, а деньги получали в сосуде с уксусом. Весь порядок мог порушить пожар; чтобы этого не произошло, выделили отдельную пожарную команду в 200 человек, запретив всем прочим сбегаться на тушение огня.
Генерал-губернатор ежедневно заслушивал отчёты комиссаров о состоянии каждого дома. Перед жилищами разжигали костры, внутри помещения окуривали ароматическими веществами. Двери и окна всюду были закрыты. Люди боялись дышать. По улицам передвигались повозки, сопровождаемые людьми в пропитанной маслом или смолой одежде: красный флаг на повозке обозначал присутствие тех, кто соприкасался с больными; чёрный флаг предупреждал о приближении могильщиков.
Строгие меры оказались эффективными, эпидемия пошла на спад. В декабре по приказу из Петербурга Ришельё учредил специальную комиссию под руководством действительного статского советника Николая Трегубова, чтобы разобраться, откуда же в Одессу была занесена чума. Виновником был назван грек Афанасий Царепа, прибывший из Константинополя. Однако наиболее вероятно, что очаг заболевания находился в Бессарабии, население которой в 1812 году резко сократилось. Именно оттуда впоследствии чума будет занесена под Измаил.
Когда, казалось, Одесса была уже вне опасности, несколько случаев заболевания чумой были отмечены в Балте, в 180 верстах от столицы Дюка. Из этого города в Одессу за одну неделю приехало более четырёхсот евреев, породив новую тревогу и реальную опасность. Не теряя ни минуты, Дюк велел в несколько часов вывести всех этих евреев со всеми пожитками за городскую черту и поместить под надзор, снабжая при этом всем необходимым. В самом деле, в еврейском лагере обнаружилось несколько заболевших, но город был спасён.
Зима выдалась очень суровой. Холода, возможно, остановили распространение болезни, зато погубили множество скота, для которого не запасли фураж: 250 тысяч быков и коров и миллион овец, а также более ста тысяч лошадей. В феврале 1813 года Ришельё с облегчением докладывал императору Александру, что новых случаев заболевания в Одессе нет уже шесть недель, были приняты самые действенные меры, все общественные места обеззаражены с помощью новейших химических средств (возможно, имелась в виду бертолетова соль — хлорат калия, полученный Клодом Бертолле в 1786 году). Обнаружившим утаённые во время эпидемии вещи, которые могли спровоцировать новую вспышку заболевания, была обещана награда, благодаря чему удалось сжечь множество потенциальных источников заразы. В общем, было сделано всё возможное. «Мы потеряли в Одессе 2644 человека, включая военнослужащих и каторжан, и ещё 1087 в окрестностях. Это чудовищные потери, однако меньшие, чем можно было опасаться от недуга, погубившего более трети населения Константинополя, который распространился из-за непростительного невежества врачей, долгое время его не замечавших», — писал Дюк. (К. М. Базили в «Очерках Константинополя» (1835) сообщает, что во время эпидемии чумы, разразившейся в октябре—ноябре 1812 года, за 70 дней умерло 200 тысяч человек — четверть жителей города. Зараза распространялась от вещей зачумлённых евреев, продававшихся на рынках).
Поскольку самое страшное было уже позади, Ришельё вновь просил царя о милости — позволить ему отправиться в армию и служить там «даже простым солдатом»: «Мною руководит не честолюбие, я не участвовал в этой кампании и слишком отстал, чтобы на что-либо претендовать, но я желаю лишь доказать Вам своё усердие и чистосердечие, явить Вам, что я безраздельно принадлежу Вам целиком и полностью».
