Мелинде хватило такта покраснеть. Элизабет протянула коробочку Розенблатту, который взял ее с улыбкой и кивком. Потом я не раз задавался вопросом (знаю, это ужасно, но – да, задавался): сделала бы она еще несколько затяжек, если бы знала, что эта сигарета для нее последняя?
Даже те, кто понятия не имел о существовании единственной оставшейся дочери Джона Истлейка, почувствовали, что она – Личность, и человеческая волна, которая хлынула к дверям после громкого вскрика Мэри Айр, двинулась в противоположном направлении, когда я покатил кресло с Элизабет в нишу, где висели «Закаты с…». Уайрман и Пэм шли слева от меня; Илзе и Джек – справа. Илзе иногда бралась за правую рукоять, выправляя курс кресла. Мелинда и Рик держались позади, Кеймен, Том Райли и Боузи – за ними. А уж за этой троицей следовали остальные гости.
Я не знал, удастся ли мне втиснуть кресло в зазор между стеной и импровизированным баром, но у меня получилось, и теперь я толкал его по узкому проходу, довольный тем, что все остались позади. В какой-то момент Элизабет воскликнула:
– Стоп!
Я тут же остановился.
– Элизабет, вам нехорошо?
– Одну минутку, дорогой… подождите.
Я стоял, она сидела, глядя на картины. Через какое-то время вздохнула.
– Уайрман, у тебя есть бумажная салфетка? – спросила она.
Он достал из кармана платок, развернул, передал Элизабет.
– Обойдите кресло, Эдгар, – попросила она. – Встаньте так, чтобы я могла вас видеть.
Бочком я протиснулся между креслом и одним из столов, составляющих стойку бара. Бармен со своей стороны придерживал стол, чтобы я его не перевернул.
– Вы можете встать на колени, чтобы наши лица оказались на одном уровне?
Я смог. Мои Великие береговые прогулки дали результат. Она сжимала в одной руке мундштук (дурацкий и при этом великолепный), в другой – платок Уайрмана. Смотрела на меня повлажневшими глазами.
– Вы читали мне стихи. Потому что Уайрман не мог. Вы это помните?
– Да, мэм.
Разумеется, я помнил. Это было приятное времяпрепровождение.
– Если бы я сказала вам: «Память, говори»[158], вы бы подумали о человеке – не могу вспомнить его фамилию, – который написал «Лолиту», не так ли?
Я понятия не имел, о ком она говорит, но кивнул.
– Но есть еще и стихотворение. Я не помню, кто его написал, но начинается оно словами: «Пообещай мне, память, не забыть ни аромата роз, ни шороха струящегося пепла; Пообещай, что я еще прильну к зеленой чаше моря, хоть один последний раз…» Эти строки трогают вам душу? Я вижу, что трогают.
Пальцы, державшие мундштук, разошлись, рука потянулась ко мне, погладила по волосам. И у меня возникала мысль (со временем я в ней только укрепился), что вся моя борьба за жизнь и стремление вновь стать самим собой окупились прикосновением руки этой старой женщины. С гладкостью потрескавшейся ладони. С пальцами, которые не могли полностью разогнуться.
– Живопись – это память, Эдгар. Проще не скажешь. Чем яснее память, тем лучше живопись. Чище. Эти картины… они разбивают мне сердце, а потом оживляют его. Мне так приятно знать, что созданы они в «Салмон-Пойнт». Несмотря ни на что. – Она подняла руку, которой прежде погладила меня. – Скажите, как вы назвали эту картину?
– «Закат с софорой».
– А эти… как? Наверное, «Закат с раковиной», и дали им номера с первого по четвертый?
Я улыбнулся.
– Вообще-то их шестнадцать, начиная с рисунков цветными карандашами. Здесь висят самые лучшие. Они сюрреалистичны, я знаю, но…
– Нет в них ничего сюрреалистичного, они классические. Любой дурак это увидит. Они включают в себя все элементы: землю… воздух… воду… огонь.
Я увидел, как губы Уайрмана беззвучно прошептали: «Не утомляй ее!»
– Почему бы нам быстренько не посмотреть все остальные картины, а потом я принесу вам чего-нибудь прохладительного? – спросил я ее, и Уайрман одобрительно кивнул, поднял руку с соединенными в кольцо большим и указательным пальцами. – Тут жарко, даже с включенными на полную мощность кондиционерами.
– Согласна, – ответила она. – Я уже немного устала. Но, Эдгар…
– Что?
– Приберегите картины с кораблем напоследок. После них мне точно потребуется что-нибудь выпить. Может, в кабинете. Один стаканчик, но с чем-то покрепче кока-колы.
– Вы его получите. – И я вновь протиснулся к ручкам кресла.
– Десять минут, – прошептал Уайрман мне на ухо. – Не больше. Если возможно, я бы хотел увезти ее отсюда до появления доктора Хэдлока. Увидев ее, он жутко разозлится. И я знаю на кого.
– Десять. – Я кивнул и покатил Элизабет в зал, где находился шведский стол. Толпа по-прежнему следовала за нами. Мэри Айр принялась что-то записывать. Илзе взяла меня под руку, улыбнулась мне. Я улыбнулся ей. Вновь появилось ощущение, что я во сне. И сон этот в любой момент может покатиться под уклон, чтобы обернуться кошмаром.
Элизабет радостно вскрикивала, глядя на «Я вижу луну» и цикл «Дьюма-роуд», но вот когда потянулась руками к «Розам, вырастающим из ракушек» – будто собиралась их обнять, – у меня по коже побежали мурашки. Она опустила руки, посмотрела на меня поверх плеча.
