– В машину, свинья! – Он повернул навстречу Саблину автомат, и ничего хорошего за этим не ожидалось. Филипп пошел к машине и влез в кузов. Там у кабины сидел вооруженный солдат. Арестованные залезли один за другим и быстро усаживались на пол, набиваясь, как селедки в бочке, все плотнее и плотнее. Когда уже запихивать людей было некуда, борт кузова закрыли и второй солдат с автоматом сел на конец скамейки. Машина тронулась и помчалась по ночному городу. Езда продолжалась минут тридцать, и Саблин успел поразмышлять над своей судьбой. Опять испытания, нервотрепка, только одно кончается – начинается новое. И все же он был относительно спокоен, у него теплилась надежда, что он сумеет выпутаться и из этого положения. Ему думалось, что всех везут на какие-нибудь работы, где-то есть потребность в рабочей силе. Там он постарается разъяснить офицеру, кто он, и его отправят обратно. Машина остановилась, процедура высадки повторилась в обратном порядке, и Саблин вылез последним. Он сразу узнал вокзал. Подошла вторая машина, быстро выгрузились люди, и в окружении автоматчиков их погнали вокруг вокзала. Там на путях виднелась теплушка с распахнутой дверью.
– Быстро! Быстро! – орал какой-то солдат на арестованных, приказав всем лезть в теплушку. Посадка окончилась в несколько минут, здесь было не так тесно как в машине, но надежда у Саблина угасла. Теперь никого не интересует, кто он такой, и никто не доложит коменданту, что он хотел добровольно служить немцам, пользуясь знанием немецкого языка. Настроение упало до нуля, разговаривать ни с кем не хотелось. Вагон медленно покатился, потом звякнул на сцепке. «Прицепили к чему-то», – подумал Саблин. Через несколько минут поезд тронулся, и беспросветные дни путешествия начались. Один раз в день дверь открывалась и солдат передавал заключенным ящик с нарезанными ломтиками хлеба и канистру воды. Иногда двум-трем людям хлеба не хватало. Один раз им оказался и Саблин. Но он видел, что стриженный под боксера молодой парень ухватил несколько ломтиков. Никто ничего не сказал, видно его боялись, он чем-то уже заявил о себе. Рядом с Филиппом сидел тщедушный паренек, должно быть, бывший красноармеец. Ему второй день хлеба не досталось.
– Ребята, я же второй день не ем! – заскулил он слезливо.
– Все равно подохнешь! – хихикнул кто-то из угла.
Саблин встал, перешагнул через ноги одного из пассажиров и остановился перед стриженным «боксером».
– Ты, поганка! Давай сюда хлеб! – прорычал он грозно.
Боксер поднял голову и удивленно сказал:
– Ты это о чем? – потом, взвинчивая себя, заорал: – Предатель Родины! Немецкая шлюха! Да мы тебе сейчас трибунал…
Он не успел докричать. Саблин сильно ударил его ногой в лицо и «боксер», завалившись на бок, захрипел. Филипп еще пару раз ударил его ногой по корпусу.
– Давай сюда хлеб! – повторил Филипп жестко.
– Нету-у-у! – завопил «боксер».
Филипп ударил его еще несколько раз. «Боксер» закричал:
– Возьми, падла! – сунув руку за пазуху немыслимо грязного джемпера, он вытащил кусок хлеба.
– Еще! – сказал Филипп и наступил ему на руку.
– А-а-а! – заорал «боксер» и вытащил второй кусок.
Саблин вернулся на свое место, передал тщедушному красноармейцу его долю, но тот вдруг испугался, попятился, стал отмахиваться рукой и бормотал:
– Не надо! Не надо!
– Ты кого испугался? Ты, боец Красной Армии? Этого уголовника? Бери и ешь! Теперь тут все будет по справделивости, – жестко сказал Филипп. – Запомните все: мы в плену у врага. Никто нас не освобождал от борьбы с фашистами. Подчиняться будете теперь мне. Кто не подчинится – задавлю! – последние слова Саблин произнес с такой угрозой, что даже сам не сомневался, что задавит.
Еще совсем недавно он даже не предполагал, что ожесточится до такой степени, что будет способен убивать людей, и успокаивал себя тем, что немцы не люди, что они хуже зверей. Он видел их в действии, считал, что убивать немцев – это его долг, в этом клялся под присягой. Но сейчас Филипп понял, что фашисты – это не только те, в мышиных шинелях и с автоматами, фашисты есть и среди своих, такие как «боксер», живущие без всякого сострадания к товарищу, готовые отобрать у него кусок хлеба и оставить его умирать голодной смертью. «Боксер» – это тоже фашист, он тоже способен обрекать на унижение и страдания людей. Значит, таких как боксер следует тоже уничтожать, пришел к выводу Саблин.
– Кто из вас служил в Красной Армии? – спросил Филипп. С десяток рук поднялись над головами. К удивлению Саблина, руку поднял и «боксер».
– Никто вас от присяги не освобождал. И все остальные – не забывайте, вы тоже советские люди. Так и будьте советскими людьми!
– Куда нас везут? – спросил кто-то.
– Куда-то в тыл. Мы пересекли границу, – сказал Саблин. – Надписи на немецком языке. Я не успел прочитать. Думаю, везут куда-то на строительство чего-то. Надо думать о побеге, пока нас еще не завезли далеко от Родины.
Они обшарили весь пол, исследовали стены, но все было сделано солидно и добротно, вагон, видно, был из числа новых. Оставалось надеяться на случай.
