Филипп шел по коридору, приятно ощущая на поясе холодную тяжесть пистолета. Охранник гремел сзади ключами и молчал, а Саблин внимательно оглядывал замки на дверях, прикидывал расстояние от постов охраны до коридорных дверей. Он шел, и от тяжести оружия за поясом испытывал ликующую радость, потому что чувствовал себя воином, которого теперь не взять голыми руками. Лишь бы дотянуть до вечера, лишь бы не было допроса и пыток – тогда Филипп начнет свою атаку. Лишь бы не было допроса! Он просто молил Бога, хотя не верил в него, чтобы Бог вразумил белобрысого и Дзорду. На завтра назначено венчание, можно было надеяться на свободный, без пыток и допросов день, но Филипп боялся, боялся коварства гестапо. Его страшило не то, что он уложит несколько человек и погибнет сам, его страшило то, что ему не удастся тогда вырвать из когтей гестапо ребят, план Кряжа рухнет, и всему конец.
Он молил Бога и просил только одного: дать ему всего лишь один день. Саблин вдруг вспомнил когда-то вычитанные слова то ли Маркса, то ли Энгельса, что когда дьяволу припечет, то и он воскликнет: «Господи, помилуй!» Ему стало от этой мысли смешно, Филипп не сдержался и засмеялся. Угрюмый охранник, шедший позади, удивленно поднял голову и поглядел в заросший затылок заключенного.
Филипп не строил планы и расчеты, он просто знал, как ему поступить, и это будет то, что и разработал Кряж. В камере Саблин упал на топчан и отвернулся к стене. Просунул под рубашку руку и ухватил рукоятку пистолета, потом ощупал его до ствола. «Вальтер», – догадался он. – Хороший пистолет, но «парабеллум» лучше: пуля – девять миллиметров, человека опрокинет даже на бегу. К «вальтеру» Саблин вообще относился с недоверием из-за его малых размеров и небогатых стрелковых возможностей. Но сейчас он был несказанно рад этому пистолету. «Какая жалость, что ночью здесь не будет белобрысого и Дзорды! Ну да ладно, еще придет время собирать камни».
Время тянулось нескончаемо медленно, Филипп уже стал нервничать, потом заставил взять себя в руки. Вдруг ему пришла в голову мысль, что он не сумеет заманить в камеру охранника. Это не словацкие солдаты, это люди Дзорды. И что делать тогда? Едва слышно донеслись удары часов с городской ратуши. Филипп насчитал шесть. Еще долгих шесть часов, начало операции он наметил на двенадцать ночи. Лишь бы не приехал белобрысый. Лишь бы удалось заманить в камеру охранника. «А, куда вывезет! – махнул он мысленно рукой. – Только бы не стрелять раньше времени, иначе операции конец».
Он уже все прокрутил в голове, дважды провел нападение на охранника. Все получалось отменно, но вероятность срыва на первом этапе он не исключал и поэтому не хотел об этом думать. Он не мог просчитать, как поведет себя под дулом пистолета охранник, но надеялся на его благоразумие и инстинкт самосохранения: кому охота подыхать из-за какого-то бандита-партизана.
Часы на ратуше пробили девять раз, терпение Саблина достигло предела, он вскочил с койки и зашагал по диагонали камеры: семь шагов до двери, семь – назад. Потом начал приседать, наклоняться вперед, назад, вправо, влево. Проделав по сотне наклонов, он пятьдесят раз отжался на руках от пола и только после этого немного успокоился и вдруг почувствовал, как в его тело вновь вливаются силы, потерянные им во время пыток. Он снова обрел былую форму, вернулся неслышный пружинящий шаг, уравновесилось дыхание. Теперь он был готов к схватке. Наконец часы на ратуше начали свой двенадцатичасовой бой. Филипп лег на топчан, сбросил со звоном на пол кружку с бурой жидкостью, называемой здесь кофе, черный непропеченый кусок хлеба, пахнущий плесенью, и тихо, по-собачьи, завыл. Потом громче застонал и принялся корчиться и извиваться, симулируя сильную боль в желудке. Он глухо стонал, но так, чтобы стон прорывался наружу и был слышен за дверью. Но там была полнейшая тишина. Филипп дико завыл, упал с кровати, согнулся как можно больше, подтянул колени к лицу и, извиваясь и вздрагивая, словно паралитик, принялся надрывно ойкать и подвывать.
Эсесовец наконец откинул волчок и заглянул в камеру.
– Эй, ты чего орешь? – окликнул он снаружи Филиппа, но тот не отвечал и продолжал корчиться и выть.
За дверью звякнули ключи и щелкнул засов. Массивная железная дверь тяжело распахнулась, и охранник, здоровый детина, шагнул в камеру. Филипп, будто его подбросило пружиной, вскочил на ноги и выхватил из-за пояса пистолет.
– Не вздумай кричать! Мне терять нечего! Лицом к стене! Быстро! – приказал он грозно, и охранник, ошарашенный таким оборотом, сразу же выполнил его команду. Да, ему не хотелось умирать, а этот парень не остановится, если надо, и нажмет на спусковой крючок.
