– Канай отсюда! – Перед Жердью и Ржавым вырос широкоплечий, коренастый, с тяжелым насупленным взглядом зек. И сразу вокруг Черняка и него, известного в колонии по кличке Жиган, образовалась пустота. Феликс быстро поднялся и глядел с тревогой на своего страшного защитника. «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь» – непонятно почему вдруг пришли ему на память эти строки. Жиган был жуткой легендой, все знали, что за ним были «мокрые» дела, даже в одной схватке с помощниками он уложил троих, а четвертого раздел и бросил в степи на страшном морозе, связав ему руки и ноги. Может быть, не все в этих легендах было так, как передавали из уст в уста, но вид Жигана говорил о том, что этот человек не знает пощады, если кто ослушается его приказа. Обычно он ни во что не вмешивался на зоне: драки между заключенными, издевательства над слабыми, вымогательства, карточные игры – все это не существовало для него. Он был загадкой для заключенных, таинственной грозной силой, которой покорялись и боялись. И сейчас никому не хотелось быть поблизости, где Жиган говорил с Черняком.
– Меня знаешь? – спросил он, бесстрастным, тихим голосом.
– Да! Да! – полушепотом испуганно ответил Феликс. – Вы – Жиган!
– Вот и ладненько! Сколько лет? За что сел?
– В этом году будет двадцать семь, – с дрожью в голосе отвечал Черняк.
– Какой срок тянешь, я спрашиваю? – резко сказал Жиган.
– Сейчас пятерка. Через неделю – на свободу. Первый раз за велосипеды сел. Возьму у пацанов покататься и загоню за пару червонцев. А потом меня амбал[50] один поймал. Думал, убьет: два ребра переломал, рожу в тесто превратил. Это первый срок. А у меня, между прочим, три курса библиотечного института, – не к месту вставил Черняк. – На свободе я пришел к Квачу. Не знали его? Он двери обивал и замки «лечил». Пока хозяин своими делами занимался, Квач плоским бородком заклинивал сухарики в замке, и потом его можно было открыть даже пилкой для ногтей. Квач посмотрит, что в хавире есть, «полечит» замок и обобьет дверь. А через неделю мы с корешом входим в хавиру, берем, сколько унесем, и все чисто, гладко. Только следователь-гад срубил, что это дело рук Квача. Висючки[51] на экспертизу заслал, ну и забарабанили Квача, а он уж нас заложил, сука, срок себе сокращал.
Жиган молча выслушал исповедь Черняка и, побуравив его еще раз своим тяжелым взглядом, коротко бросил:
– Делом заниматься брось! Оно не для тебя, Барышня! – усмехнулся он, назвав кличкой Феликса.
– А что я умею? Каменщиком? Я – не вол! Не в библиотеку же мне идти, книжки соплякам выдавать? – с отчаянием возразил Черняк.
– Я сказал, брось, значит, бросишь! – повторил Жиган с угрозой. Феликс оглянулся и поежился в страхе. В полумраке камеры тяжело спали люди: стонали, разговаривали, хрипели, вскрикивали от тяжких своих снов.
– Вот тебе адрес, – сунул Жиган в руку Черняку скрученную трубочкой бумажку. – Она знает, что тебе делать. Еще будешь благодарить Жигана. Не сделаешь – гляди! – с угрозой закончил он. – Скажешь ей: скоро свидимся.
Жиган встал с нар и, склонив по-бычьи голову, пошел в свой угол. А Феликс злорадно подумал: «Свидишься через десять лет. Бабе можно обещать, она поверит».
В тот последний день Черняк не ходил на лесоповал, он собирался на свободу: деньги, документы ему еще не выдали – это все завтра, когда полностью кончится срок, а сегодня по традиции он был свободен от всего: от уборки, от параши, от подъема и построения. Утром он уйдет отсюда с надеждой, что ему сюда дорога заказана. Хотя многие уходили отсюда с такой же надеждой и возвращались, не успев по-настоящему вкусить и оценить воздух свободы.
Колонну заключенных быстро загнали в ворота, и Феликса это удивило. Едва прозвучала команда, зеки загомонили, что-то их взволновало, взвинтило, усталости они не замечали, словно и не работали целый день на лесоповале. Из отдельных фраз, где часто повторяли имя Жиган, Черняк уловил, что был побег, что он не удался, и только уже ночью ему рассказали, как бежал Жиган…
…Колонна заключенных возвращалась с работ на зону. Мелкий дождь слегка кропил землю, и заключенные спешили. Но конвойные шагали размеренно и сдерживали колонну, покачивая убедительно карабинами.
Впереди показался небольшой мост с высокими перилами и сеткой ограждения. Жиган вдруг передвинулся вправо и стал крайним в колонне.
Конвойный перешел мост, остановился у конца перил. Второй занял место у начала моста. Часть колонны уже дробно стучала башмаками по настилу, и Жиган поравнялся с солдатом. Вдруг впереди кто-то закричал:
– Ой, больно! Что ты, гад, лупишь по ногам!
