– А между прочим, я дело говорю. У тебя богатая тюремная жизнь, окружали тебя колоритные фигуры. Напишешь о побеге моего брата. История будет уникальная и захватывающая. Ее можно опубликовать, ударный материал!
– Где опубликовать? У самоиздатчика? В этих брошюрах?
– Зачем? У меня есть на примете одно солидное издательство. Тираж будет большой, переводы – тысяч на двести гонорар потянет.
– На двести! – в крайнем удивлении воскликнул Черняк.
– Долларов! – окончательно добила она Черняка, потерявшего дар речи и смотревшего на Соколовскую широко открытыми, словно обезумевшими глазами.
Барков несколько минут сидел за столом, размышляя над тем, как ему повести допрос Кати Масловой. Уличный шум, прорывавшийся сквозь открытое окно, раздражал его, отвлекал и не давал сосредоточиться. Алексей вскочил, захлопнул окно, прошелся по кабинету взад и вперед, злясь на себя, что не может придумать, как войти в контакт с девушкой. Наконец он отбросил все и решил играть экспромтом, как выйдет, ведь перед ним не закоренелая преступница, а всего лишь девятнадцатилетняя девушка. Он позвонил и вызвал Катю на допрос.
Она вошла в кабинет, вопреки ожиданию Баркова, не удрученной и растерянной, а с нагловатым видом и кривой усмешкой на полных и, как отметил Алексей, красивых губах. Тонкие черты хорошенького лица портила эта нагловатая усмешка, которая старила лицо девушки и делала его неприятным. «Тебе бы в зеркало на себя посмотреть», – подумал без всякой связи с делом Барков и предложил:
– Давай, Катя, располагайся, разговор будет долгим. Я следователь, буду заниматься твоим делом. Зовут меня Барков Алексей Иванович, возраст – скоро тридцать, уже старик, – улыбнулся он, но Маслова никак не отреагировала на его шутку.
Она села на стул и как-то неестественно сжалась в комок. Очевидно, такое впечатление она произвела на Баркова из-за своей простенькой юбки и светлой кофточки. И такой у нее стал жалкий вид, что Алексею хотелось на минуту забыть, что он следователь, а она – человек, совершивший антиобщественный поступок, и погладить ее по шелковистым, с отливом меди волосам.
– Катя, я все понимаю: и как тебе тяжело жилось, и твои обиды. Но не могу понять твоего поступка. Протест? Против чего? Почему ты на это решилась? – Барков встал из-за стола и сверху вниз глядел на опущенную голову девушки.
Она бросила на него острый, неприязненный взгляд и снова отвернулась. Помолчала и тихо с тоской сказала:
– Где уж вам понять? Не священник, а полицейский.
– Да так уж устроен человек, что он в состоянии понять другого. И я способен понимать людей.
– Если вы этого хотите. Для вас это обязанность, служба. Приказали! – Допросил, признание получил – и премия.
– Ты права, с одной стороны, это служба, но без премии. А с другой, как бы это тебе объяснить, мне хочется тебе чем-то помочь. Честное слово!
– Знаю я вашу помощь! Статья 190 уголовного кодекса и три года. Так что давайте, скорей помогайте, и конец!
– А ты, я гляжу, грамотная на этот счет. В КПЗ в прошлом году просветили? Только отстала ты в своих знаниях.
– Сама познакомилась! – с вызовом ответила девушка.
– Значит, знала, на что шла? Отчаянная девочка! Как на амбразуру. Ну, на амбразуру бы ты не пошла. На пулемет идут, когда есть что защищать! – резко бросил ей в лицо Барков.
– А у меня, по-вашему, нечего и защищать? – вскинула она голову и пристально посмотрела на следователя. – Думаете, если судима, написала листовки и бросила их, так ничего и святого нет? – со злостью сказала Маслова.
– Разве можно защищать то, на что ты сознательно клевещешь? Мы ведь, Катя, говорим с тобой о Родине, – следователь вытащил из папки на стопе листок бумаги из ученической тетрадки. На одной стороне крупными буквами был выведен рукописный текст.
– Смотри, что ты пишешь: «В нашем государстве простому человеку закрыт путь в институт. Без связей и взятки не пробиться».
– Что, неправда? Все об этом знают! – вызывающе сказала она. – Только все боятся говорить, а я сказала! Вот и судите меня!
– Ну, ты – прямо героиня. Все боятся, одна ты – нет. У нас сейчас никто не боится. Ты факты давай! Имела бы факты – пошла бы в любую редакцию. А то так, говорят. Ты сама три раза поступала в институт и проваливалась на конкурсных экзаменах. Может, нет?
– Провалилась! Потому что там места для меня не было!
– Катя! Так нечестно, – с укоризной произнес Барков. – Ты ведь в первый раз одиннадцать ошибок сделала в сочинении, дальше сдавать тебя не допустили. Я ведь ездил в институт, знакомился. А Сима Рожкова, твоя подруга, поступила на исторический. Какие у нее связи? Может, она взятку дала? Так у нее отец – скотник в колхозе, и детей еще четверо в семье! Так дала она взятку или нет?
Девушка опустила голову и молчала. Волосы прикрывали ее лицо. Но ухо, почему-то одно, стало красным.
