Мальчик с восхищением глядел на своего отца. В его глазах было все, что он мог выразить отцу: преданность, любовь, уважение. Он подошел к нему и обнял за шею, потом потрогал пачку ассигнаций и сказал:
– Дай мне!
Позже, как-то ночью, пришли трое мужчин и двое соседей. Они обыскали всю квартиру. Мать прижала к себе сына и словно загораживала от него эту жуткую картину…
А услужливая память показала Борису и другие сцены из его прошлой жизни, которые запали в его мозгу.
…Утро. Мать приготовила завтрак на двоих, гренки и кофе. Они молча сели за стол. Зазвонил телефон, она вышла в коридор.
– Да-да, я буду готова, пришлите за мной машину, – слышалось на кухне, где Борис принялся за завтрак. – Я буду его оперировать, что бы мне не говорили. Лида, я прошу тебя все подготовить как надо.
Она вернулась. Но Боря уже съел все гренки и выпил обе чашки кофе и глядел на мать с кривой усмешкой.
– Я думал, ты сыта болтовней по телефону, – сказал он, вставая из-за стола. – В следующий раз сначала ешь, а потом сколько вздумается разговаривай, – заключил он назидательно и вышел из кухни, не заметив, как на глаза матери навернулись горькие слезы. Это были ее первые слезы из-за него. А дальше слез хватало…
…В комнате с приличной современной мебелью их было трое: Борис, его приятель – прыщавый, высокий, длинноволосый юноша – и девушка, изрядно подвыпившая. Прыщавый торопливо раздевал ее, а Борис, расстегнув у себя молнию на куртке и сбросив туфли, принялся ему помогать. Но девушка вдруг стала вырываться и кричать:
– Свиньи! Свиньи! Помогите! – она ударила прыщавого ногой в пах. Тот рассвирепел и набросился на нее с кулаками. А Борис испуганно попятился к двери и, схватив в руки туфли, выбежал на лестничную площадку, сопровождаемый визгливыми криками девушки и злобной бранью приятеля.
Из зала суда Борис вышел довольный и радостный.
– Два года условно! Переживем! Это же не в тюрьму! – подмигнул он встречной старушке. – Из университета попрут? Не помрем! Главное – свобода!
…Райский валялся на кровати, наслаждаясь хмельным состоянием, а заморские певцы орали и надрывались, не давая покоя матери, которая закрылась от этого грохота на кухне.
Борис вдруг поднялся и распахнул дверь. Он увидел на ногах матери вздувшиеся вены и ее по-старушечьи опущенные плечи. Она склонила набок голову, и прядка седых волос спустилась на плечо.
– Мать! – окликнул он ее. Женщина вздрогнула и обернулась.
Борис скептически оглядел ее еще раз и спросил:
– Тебе сколько осталось до пенсии?
– Еще много! – ответила она тихо. – Для пенсионерки я еще молодая! – горькая улыбка скользнула по ее губам.
– Молодая! – усмехнулся презрительно сын. – Если бы пенсию давали по внешнему виду, то тебе бы уже дали. Ради чего ты жила? Всю жизнь резала, сшивала человеческие части. А кому это надо? Кто это оценил? Ходишь в стоптанных туфлях. А твои больные ноги? Ни одна собака не сказала тебе спасибо. Люди – неблагодарные скоты. Нет, хуже! Скот хоть говорить не умеет, ему простительно. Неблагодарные! Откинешь копыта – и никто не вспомнит о тебе! – зло выкрикивал Борис.
Она молча подошла к шкафчику, покопалась там и вытащила газету. С первой страницы на Райского смотрела красивая женщина с грустными глазами, в белом халате и белой шапочке. Едва заметная улыбка чуть тронула ее губы. Это была его мать.
Он быстро скороговоркой прочитал: «…награждена орденом “Знак почета”». – Чего же молчала столько времени? – спросил он, не меняя своего насмешливого тона. – Рада, небось, до безумия, что бляшку свою получила! Блаженная. Копалась у людей в кишках. Надо бы в мозгах покопаться, тогда бы поняла, что они не стоят твоих трудов. Замыканные жизнью мрази!
– Не говори так! – возразила она вяло. – Ты привык глядеть на людей глазами твоего отца и поступать с ними, как он. Жизнь не такая, как себе представлял отец, и какой ты ее видишь сейчас. Он за это поплатился жестоко. Она красивее, честнее, радостнее и духовно богаче. Приглядись к людям, которые тебя окружают, не к тем, с которыми ты проводишь по ночам время, и ты поймешь, что заблуждался. Пока еще не поздно.
– Ты о себе-то думай! – презрительно возразил он. – Куда твоя жизнь пошла! Тебе кинули кость! Пойми, обглоданную кость! А ты думаешь, телячью ногу? Мать, проснись! Лучше бы дали тысячу рублей – больше пользы было бы. По полтиннику за операцию, ты же их, вон, около двух тысяч сделала. За границей тебя бы на руках носили, в золоте купалась, на лимузинах ездила. А тут ты обыкновенный районный хирург обыкновенной районной больницы, но с бляшкой «Знак почета», – издевался сын над матерью.
– Да, ты уже сложившийся циник. Ничего святого! – с грустью, словно с собой разговаривала мать. – Когда я тебя видела в суде и всю эту грязь, в которой валяли имя Райских, я мысленно воскликнула: «Господи, почему ты не задохнулся в детстве от дифтерита? Пережила бы, отплакала и все».
