– Чего вы ждете от меня? – резко спросил Саблин. – Чтобы я просил пощады, вымаливал жизнь?
Жизнь! Она каждому дорога, и нищий, и богатый хотят жить! Но выпрашивать жизнь у врага – это значит отдавать в обмен свои принципы.
– Вам не хочется обратиться в эти минуты к Богу?
Саблин засмеялся, что-то крылось за всем этим, но он не мог разгадать и оттого испытывал напряжение. Вдруг, решившись, будто дразня эсесовца, сказал:
– На бляхе ремня у вашего солдата выбито «Гот мит унс». Для чего это? Чтобы солдат помнил о Боге и его добрых деяниях? Чтобы надеялся на спасение? Или эту памятку вы нацепили, чтобы именем Бога расстреливать и сжигать людей?
Он ждал реакции немца, думал, что тот сейчас взорвется и, может быть, даже убьет его. Но Хеншель сделал глоток из чашки и спокойно, как пастор, сказал:
– Бог творил добро и наказывал зло!
– Теперь понятно, почему был Сталинград! – торжествующе воскликнул Саблин. Он уже не мог остановиться, словно бес подталкивал его и требовал, чтобы он разозлил немца, разозлил это дикое животное, которое может мгновенно в ярости вспороть ему живот или перегрызть глотку. – Бог покарал зло! – дополнил Макс и допил одним глотком кофе. – Ваш Бог совершил аналогичный поступок. Он дал безбожникам силу уничтожить тех, кто миллионным тиражом кричал: «Бог с нами!»
– Вы коммунист? – с заметным интересом смотрел Хеншель на Саблина и внешне не выказывая своего раздражения.
– Нет! Думаю, это дело будущего. Это вопрос убеждений! Но думаю, что порядочные и честные люди должны быть коммунистами. Вы член национал-социалистической партии?
– Естественно! С тридцать четвертого года!
– И вы считаете себя порядочным и честным человеком?
– Несомненно! У нас в партии убежденные наци!
– Вот видите: разница лишь в том, что у нас разные взгляды на честность и порядочность. Вы расист, а для меня все люди одинаковы, независимо от размера черепа и цвета кожи.
– Если бы я не знал, что вы русский, то сейчас бы я в это поверил. Вы фанатик, вы все здесь фанатики! Я уверен, начни расстреливать пленных, и каждый второй будет кричать под пулей: «За Сталина! Да здравствует Родина! Да здравствует коммунизм!» Я это уже слышал в многочисленных тиражах. Зачем вы это кричите? Сталин вас не услышит! Никто об этом не узнает! Это фанатизм восточного невежества. Ни один немец не будет кричать под пулей: «Хайль Гитлер!» Ни один англичанин не кричал «Да здравствует Черчилль!» И Рузвельта никто не прославлял в ту секунду, когда жизнь уже висела на волоске. У вас рабская психология! С приходом цивилизации это пройдет. Родину можно любить и без крика! Ею надо гордиться, как это делаем мы – наци! И ради нашей родины мы тоже пойдем на смерть!
– Да, герр майор, я русский! И родину люблю не меньше вас, а больше, потому что я думаю о ее будущем, а у вас уже нет будущего.
– Вы надеетесь на будущее?
– «Дум спиро сперо!» Как говорили древние: «Пока живу – надеюсь!»
– Где вы учились?
– В Киевском университете.
– Кто ваши родители?
– У меня нет родителей, я детдомовский.
– Откуда же так хорошо знаете немецкий?
– Язык врага. Мы обязаны были знать.
– Да, но у нас был договор, Риббентроп был в Москве.
– А мы все равно изучали язык врага. Болгарский коммунист Димитров предупреждал, что Гитлер – это война. Я забываю, что вы эсес. Со мной люди вашей профессии так не говорили: они либо пытали, либо не замечали. Поэтому я и хочу разгадать ваш замысел в отношении меня. Для чего я вам нужен?
– Вы упомянули Сталинград, – уклонился от ответа немец. – Бог тут не при чем. У меня есть опыт, я учился на философском факультете. Здесь причина земная: предатели-генералы, Паулюс. Фюрер их поздно разгадал. Но мы еще пойдем вперед, нацизм никогда не умрет! Он живуч, потому что он – идея!
– А пока ваш солдат, господин штурмбанфюрер, идет на Запад и скоро будет сдаваться безбожникам на пороге собственного дома, может быть, со словами на устах: «Бог с нами!»
Макс почувствовал, что перегнул палку, его слова больно ранили эсесовца. Хеншель вскинул голову и впился острым холодным взглядом в лицо пленного.
– Вы этого никогда не увидите! Никто из вас здесь этого не увидит! Закончите бункер – и под пулеметы! – почти выкрикнул Хеншель.
– Это для нас не новость, мы уже догадались, – спокойно ответил Саблин и увидел, как немец подавил в себе ярость и взял себя в руки.
– Есть у меня конюшня и там лучший рысак Парис. У него всегда делаются такими вот безумными глаза, когда его взнуздывают, – уставился в лицо Саблину немец.
– А кому хочется, чтобы его взнуздывали?
