– Чтобы шляпу носить, да жевать. Ты вот что, Алеша, гляжу я, очень рвешься суетиться. А я хочу, чтобы ты в салоне потерся, к культуре приобщился, – с легким сарказмом произнес полковник. – Художественный салон Сатувье – это что-то новенькое для нас. Почаще надо там бывать, ты не вербованный. Было бы неплохо, чтобы ты серию очерков об этом салоне, о хозяине дал для «Советской культуры» или для журнала какого-нибудь. Идея тебе нравится?
– Очень нравится! Поближе к Сатувье буду. О прошлом Саблина попытаю. Да и Саблин считает, что Сатувье будет мне полезен.
– Хочешь разногласия найти? Не надейся. Ты видел, как рубят дом? Бревнышко к бревнышку, так и в их легенде – все подогнано: бревнышко к бревнышку. Главное, ты будешь заниматься делом, для которого тебя командируем. Будешь при деле, а для журналиста это вполне нормально.
– А провокации, вербовка?
– Я тоже над этим размышлял и пришел к выводу, что я бы не стал тебя вербовать и устраивать провокации. Наоборот, сейчас даже оберегал бы от провокаций. Тебя надо втянуть солидно, чтобы ты хорошо увяз, обеими ногами, а потом бы и сам чуть не запросил, чтобы тебя завербовали.
– Ну, таких методов я не знаю, – несколько растерянно возразил Барков и уставился на полковника.
– Ничего, они тебе еще их покажут. Не знаешь – это еще не значит, что таких приемов не существует. Французский знаешь, будешь в заграницах, почитай там кое-что у Пито, Саган. В «Сюрьетэ» даже конкурс негласный объявили на разработку методов вербовки. Первая премия – миллион франков. Так знаешь, сколько пришло предложений? Около полутора тысяч! Там и на тебя один найдется.
– Спасибо! Вы меня порадовали.
– Теперь ты понял, с каким ружьем ты должен туда ехать?
– Но мы делим шкуру еще не виденного нами зверя.
– Мы готовимся, а когда придет час, некогда будет обсуждать детали. Значит так: в Брюсселе у тебя будет одна связь. С посольством контактируй поменьше, там все на учете в контрразведке, и наш человек тоже. К нему будешь обращаться лишь в самом крайнем случае и то не по телефону.
– Вы мне рассказываете азбуку, которую я проходил в первом классе нашей школы, – обиделся Барков.
– Я тебе даю конкретные инструкции. И будь воспитанным человеком, выслушивай молча, – рассердился полковник, но тут же смягчился и добавил: – Прикажу стоять по стойке смирно и отвечать: «Есть!», «Слушаюсь», «Так точно!» Алеша, ты думаешь, я уже старый ворчун. Я хочу тебя снова увидеть и живым. Ты не знаешь и тебе не говорили. Я запретил пока тебе сообщать. Помнишь, был у нас Султанов?
– Конечно! Я вместе с ним стажировался в Агентстве. Ему очень долго турки визу не давали, говорили, что не знают Султанова как журналиста, и тогда мы писали за него статьи и подписывали его именем. Я помню, несколько статей появились в турецкой печати.
– Эти статьи никого не обманули. Если уже появились подозрения, что он наш разведчик и мы хотим заслать его в Турцию под крышу журналиста, то лучше было его вообще не посылать, а готовить ему крышу еще несколько лет. Не тебе рассказывать, что такое Турция. Это южный фланг НАТО, это Измитская военно-морская база, подводные лодки, радарные установки, ракетные шахты и прочая. А Султанов хотел все знать, и притом сам. Ночью на горной дороге неизвестный грузовик зацепил «Шевроле». Трудно было определить, где там Султанов, а где другие. Запаяли гроб и в Союз.
– Я понял вашу аналогию. В Бельгии нет горных дорог, хотя там и штаб НАТО. Жалко Султанова, он всю войну прошел: отступал до Сталинграда, наступал до Берлина. Храбрый и умный был мужик.
– А ты, наверно, отупел, может, так на тебя действует Катерина, глупеть начинаешь. Горных дорог нет, зато грузовики и снайперы есть! С тобой невозможно разговаривать. Доведешь меня до инфаркта! Я твоей матери скажу! Вот скажу ей, что у тебя живет девушка невенчанная.
Барков опешил, поглядел на Лазарева и вдруг весело рассмеялся. Последняя фраза так развеселила Алексея Ивановича, что он сразу не мог успокоиться и принимался несколько раз смеяться, но решил парировать удар полковника.
– Пока вы донесете эту весть до ушей моей матери, я повенчаюсь! Ура! Ура! Ура!
– Ладно! Развлеклись и к делу, – Герман Николаевич вытащил из нагрудного кармана цветную фотографию девять на двенадцать, поглядел на нее несколько секунд, и Баркову показалось, что в глазах полковника он углядел тепло и нежность. Он скосил взгляд и увидел портрет молодой женщины. Она была далеко не красавица. Лазарев протянул фотографию Алексею Ивановичу и сказал:
– Вот твоя связь, надежнее не бывает. Запомни ее лицо.
– Не хочешь, запомнишь, – и принялся внимательно рассматривать детали лица женщины. На фотографии ей было лет тридцать пять. «Фотографы и пятидесятилетнюю сделают тридцатипятилетней», – мельком подумал Барков и спросил: – Сколько ей сейчас?
