А когда нет больше сил и возможностей насыщаться плотью мёртвой, приходит судьба насыщаться плотью живой. Не каждому выпадает такая судьба. Не каждый может чувствовать вкус собственной боли, упиваться собственным страданием, вгрызаться в жёсткие мышцы зубами, да кончиками зубов собирать остатки тёплого мяса с костей собственных. Грызть хрящи своих же суставов, грызть собственные кости ради жизни в агонии, точно одичавший и всеми брошенный пёс, не способный порвать свои цепи, не способный убежать. Не каждому судьба дана выжить.
Когда нашли человека в шлюпке, когда спасли его, одной ноги не было у него до колена, а второй ноги не было у него вовсе, и все пальцы его были обглоданы, почти не двигались. Но он выжил. И жил дальше, как может жить только тот, кто жарко любился со смертью в её просторных кроватях, всего себя отдавая этой любви, без остатка. Человек жил. Стал он мужем, стал он отцом, стал он другом и товарищем, работником и командиром, гостем и хозяином, рассказчиком и слушателем, он получил имя, и дом, и деньги, и еду, и вино. И оставался он тем, кто выжил в шлюпке без еды и воды. Тем, кто жил в шлюпке без еды и воды.
А потом человек сел ночью в шлюпку, взял в руки весла, и уплыл в открытое море. Оставил и жену свою, и детей, и четыре стены с крышей, и друзей, и товарищей, и работу свою, и богатства свои.
Человек вернулся домой.
Человек привыкает ко всему, ибо все мы потомки тех, кто хотел выжить, и сделал это не смотря ни на что. Однообразный шаг, однообразный пустой пейзаж, где не было ничего, кроме редких руин — скелеты давно покинутых городов. Их отряд не заходил туда. Всё, что было так близко к побережью, было разграблено ещё до того, как родились их деды и прадеды, и ничего ценного там не осталось, кроме ловушек и того, что едва слышно шуршит в темноте.
Большую часть дня видишь лишь сухую пыль на пустых холмах, привыкаешь к этой монотонной, безопасной пустоте. Но иногда натыкаешься на что-то: небольшие подлески, осколки руин, маленькие полянки или даже тихие, почти недвижимые реки. Ничему из этого нельзя верить.
Верить можно лишь проводнику и его деревянному посоху. Если проводник жив, если посох цел — значит можно идти вслед за ним. Шаг в шаг.
Деревья бывают с двумя тенями, одной настоящей и второй, на которую лучше было не наступать. Попадаются сгустки сухого воздуха, которые сами собой воспламенялись, когда жертва находилась внутри них. Маленькие насекомые, которые садились на кожу совершенно незаметно, и пили кровь не причиняя боли, никогда не насыщаясь, словно крошечная бездонная яма — пропустишь одного такого на себе, и к вечеру упадёшь без сил, бледный и обескровленный. И чернослёз, растущий то тут, то там, практически везде, выглядящий почти безобидно, как обычное растение, просто с черным стеблем и такими же темными листьями. Есть нельзя — отравишься, даже трогать опасно. Мёртвый Дикарь Синдри рвал эту отраву при каждом удобном случае, распихивая по карманам или, если позволяло время, набивая доверху свой мешок. Они шли за проводником, и оставались живы.
Кэрита всегда держалась рядом с Синдри, болезненно хрупкая, обхватив себя руками, царапая предплечья до крови. Действительно Щепка, маленький беззащитный кусочек в бурном море. Стала очень неуверенной в себе после смерти Свейна. Спокойной выглядела лишь когда магией собирала воду из воздуха во время привалов — в эти минуты она иногда даже мычала себе под нос какую-то мелодию.
Отдых — это маленькая ложь. Возможность занять чем-то руки, как например разведением костра, приготовлением супа или охотой. Вся местная жизнь — яд, есть её нельзя, но их припасов слишком мало, а людей слишком много, так что они ели. Если правильно разделать, если долго варить, если порезать на мелкие кусочки и глотать до того, как почувствуешь вкус — сможешь переварить. Иногда нет.
У них был два привала в день, и каждый привал это выбор: или поесть, или поспать, но никогда и то и другое одновременно. Еда приманивает опасность, дым от костра приманивает людей. Большинство выбирало пищу, предпочли бы не спать вовсе — сон не приносил отдыха, только кошмары, а если тебя не разбудят на этой земле, то ты никогда не проснёшься. Во сне Риг обычно говорил с сестрой — она не жаловалась, не обвиняла, не проклинала, не смотрела на него.
— Нельзя умереть от отсутствия сна, — говорит Бартл.
Но хочется.
Безземельный Король и двое его наёмников, а также Бешеный Нос, Плетунья и Стрик Бездомный всегда голосовали за бесполезный сон, и раз в день отряд был вынужден уважать их право на отдых. Отказаться от сна можно, только если все согласны отказаться ото сна — таковы правила. Втайне Риг был благодарен всем, кто настаивал на необходимости спать, и он видел, что Кэрита молчала, но едва не плакала от облегчения, когда они останавливались для ночёвки.
— Нельзя умереть от отсутствия сна, — говорит Бартл. — Особенно здесь. Я однажды не спал неделю, точнее мне не давали спать взявшие нас в осаду мерзавцы. Думал, сойду с ума.
