Ух осерчал наш хитрый герой, устал в эти игры играть. Решил, что раз не может он стать одним из них, то породниться хотя бы следует, вроде как с тайного хода в королевские чертоги войти. Да и не тут было, опять поменялись правила, и брак с принцессой не давал теперь общей родословной. Да и любовь, как оказалась, птица вольная — живёт только пока её не поймаешь. В уютных клетках же чахнет быстро, погибает тихо.
Не выдержало в итоге сердце Короля, сломалось в нем что-то. Рассмеялся Король Воров, и украл день и ночь, украл солнце и ветер, а когда смерть пришла по его душу — украл и свою жизнь, и душу свою, и саму смерть. Долго смеялся он, да только решено было давно ещё, что кто последним смеётся, тот и проигрывает.
Как только отряд прибыл ко дворцу, его ворота с громким, душераздирающим скрипом начали открываться. Но не полностью, а лишь чтобы сквозь них мог пройти один человек, княжеский воевода. Выглядел он уже не столь солидно, как прошлым утром, снарядился для боя в этот раз, а не для парада, и пусть даже ножны его были пусты, выглядел он действительно грозно. Человек во время работы, чья работа — убивать. Уставшее выражение на его лице уступило место тлеющей злости. И хотя шёл он под белым флагом парламентёра, за ним вышло из ворот и его сопровождение, три шаура: двое с копьями, и один при двух мечах, длинном и коротком. И Риг не мог не заметить и не подивиться тому, что все трое выглядели в точности, как их собственный шаур, причём не только одеждой или характерной повязкой на глазах, но даже чертами лица, ростом и телосложением.
Приблизившись на достаточное расстояние, воевода оценивающе оглядел отряд ворлингов, не таясь рассматривая их раны и считая в уме общее количество воинов. Вполне возможно, только для этого и вышел.
Покончив с разведкой, воевода перевёл взгляд своих тяжёлых глаз на Эйрика, и не тратя времени на ненужные приветствия, перешёл сразу к делу:
— Кто из вас будет за главного?
Невольно Риг бросил взгляд на Безземельного Короля, стоящего чуть в стороне с видом внимательным, но с лёгкой полуусмешкой на губах. Он ничего не сказал и на вопрос воеводы не повёл и ухом, но голову в его сторону повернул далеко не один только Риг. Возможно, в этом и была истинная цель воеводы: разговаривая с Эйриком прошлым утром, он явно знал, что формально сын ярла возглавляет их отряд, а своим вопросом планировал посеять в их рядах разобщённость.
— Ты спрашивал об этом вчерашним утром, Ратмир воевода, — Эйрик отдал оружие Трешке и выступил вперёд к парламентеру. — С тех пор изменилось лишь то, что солнце успело скрыться за горизонтом.
— С тех пор изменилось многое, сын ярла, — воевода с силой опустил древко своего белого знамени, словно ставя точку на железной земле. — Кровь пролилась, и люди были убиты. Мои люди.
— Люди умирают каждый день. Особенно если поднимают оружие на моих воинов.
Теперь, значит, «его воины». А не так давно ещё были «свободные люди», за которых Эйрик не в ответе.
— Племянник мой погиб сегодня среди прочих. Я его матери обещался сберечь дурака, к делу пристроить, а теперь тело сына ей привезу. Многое изменилось с утра.
— И многое может ещё измениться, — заметил Эйрик с двусмысленной интонацией, а после небольшой паузы продолжил. — У нас нет зла ни к великому князю, ни к тебе, Ратмир, ни к твоим людям или народу ворейскому. Цели наши с того утра остались неизменны, и хотим мы лишь пополнить запасы и отбыть с миром.
Брови Ратмира насупились грозно, и казалось, что вот-вот он отбросит своё мирное знамя, ударит Эйрика наотмашь. Но если и хотел воевода чего-то подобного, то сдержался, говорить продолжил спокойно:
— О мире говоришь, а за спиной людей при оружии держишь. Вчера ты мир обещал, а теперь мира требуешь.
— Я от сердца говорю что тогда, что сейчас. А воины и у тебя за спиной стоят, воевода, хоть ты и явился под белым знаменем.
— Эти трое не со мной будут, — поморщился Ратмир. — Рядом идут, но за них я не в ответе, сами они по себе. Если желаешь, себе можешь всех троих забрать, коли нравится тебе на них глаз точить. А у меня от них мороз по коже бежит.
— Мне и одного довольно будет, благодарствую.
Никто из четырёх шауров не проявил никаких эмоций по поводу этого разговора, где они слышали каждое сказанное слово. Впрочем, душа шаура, ежели такая у них вообще имелась, была лесом тёмным, и едва ли кто может сказать наверняка, что они думают и чувствуют.
Воевода же перешёл к сути своего появления:
— Великий князь слово своё молвил, и слово его таково: усмирите лишнюю гордость, сложите оружие, и тебя, сын ярла, примут гостем. Пусть безоружного, но отправят домой с первым же кораблём, с пожеланием здоровья и процветания вашему родителю.
— А мои люди?
— Честный княжеский суд. Упорствуйте, и никакого снисхождения дано вам не будет. Ни одному из вас.
