Оставшись один в своей каюте, коммодор приказал вестовому убрать следы попойки, а сам погрузился в задумчивость. Что же такое могли бы переслать в Лондон? Не почта: её передают в куда больших объёмах и без подобных мер безопасности. И вообще не бумаги: ящичек слишком мал. Трофеи? Маловероятно, разве что драгоценные камни. Но откуда они могли взяться у адмирала? Судя по секретности, дело идёт от разведки. Нечто секретное… что?
Секрет машин «Морского дракона»? Чушь; чертежи в столь малый ящичек не втиснуть. Неразорвавшаяся бомба? Нет, её уже отослали. Пули же наверняка ничего особенного собой не представляют. Пули… Оружие? Нет, картечница и даже штуцер размером куда поболе груза. Пистолет? Вот это возможно. Если повезёт, то и с зарядами, а они-то и есть самое ценное. Картечницы отличались малошумной и бездымной стрельбой. Вероятно, пистолет такой же. Да, такую посылку надо отправлять со всей возможной осторожностью.
Пока что диспозиции осаждающих и осаждённых оставались прежними, однако тактика защитников Севастополя медленно изменялась.
Притом что меткая стрельба по людям, защищающим укрепления, продолжалась и приносила результаты, российские гранатомёты приноровились палить по отступающим стрелкам и тоже попадали, обрушивая траншеи, обжигая, контузя, раня и убивая отступающих егерей. Идеи полковника Тотлебена воплощались в жизнь.
Русские генералы были твёрдо убеждены, что рано или поздно штурмы позиций повторятся. Вот почему на укрепления пошёл приказ: без особой нужды не палить, беречь гранаты. Особо это относилось к Камчатскому люнету, где дефицит боеприпасов к гранатомётам стал почти привычным.
Между тем «Херсонес» активно готовился к ходовым испытаниям. Разумеется, это было не то же самое, что боевой выход в море: офицеры и прислуга гранатомётов ещё не были достаточно обучены.
Не желая повторения ситуации «блин комом», капитан Риммер и магистр Тифор настояли на своем присутствии при первом выходе в море с целью проверить работу движков. Как и ожидалось, даже не на полном ходу возникла вибрация корпуса. Доводочные работы и ещё один пробный выход дали хороший результат: ход сделался плавным.
Семаков как лицо заинтересованное подал рапорт о готовности пароходофрегата «Херсонес» к ходовым испытаниям, не забыв в нём упомянуть о желательности присутствия на борту Феофана Христофоровича Острено.
Адмирал проявил догадливость:
– Вы полагаете, Владимир Николаевич, что мой адъютант достаточно полезен будет?
– Так точно, Павел Степанович, полагаю, он принесёт удачу.
– Благосклонность Фортуны нужна, это верно, но мыслю, что и присутствие капитана первого ранга Ергомышева не повредит.
– Осмелюсь доложить, Павел Степанович: вчера в офицерском собрании сам слышал, что Лев Андреевич всё ещё в госпитале по поводу своей контузии…
– Мне из госпиталя и доложили: к завтрашнему дню Марья Захаровна пообещала ему полное выздоровление. Насколько мне известно, она слово держит.
Крыть было нечем.
Некоторый перерыв в действиях «Морского дракона» дал возможность провести несколько транспортов в Евпаторию. Союзники получили подкрепление живой силой (частично из Сардинского королевства), тёплой одеждой и боеприпасами. Первое и третье были весьма кстати, второе по причине ранней крымской весны оказалось частично излишним.
Англичане и французы после долгих споров решились установить на закрытых позициях корабельную артиллерию. С её помощью предполагалось подавить русские пушки.
– Дело есть, Владимир Николаевич. – Эти слова сами по себе не могли внушать беспокойство. Но они сопровождались весьма озабоченной миной на лице хорунжего Неболтая, зашедшего поздним вечером на квартиру к капитану второго ранга.
Семаков сразу же осознал, что разговор будет не из простых, и предложил пройти в дальнюю комнату, окна которой выходили на пустырь, который просматривался полностью на все пятьдесят сажен.
– Вижу, непростое дело.
– Хуже, чем непростое. Один из моих проворонил пистолет.
Работа на разведку приучила моряка задавать нужные вопросы. Правда, у него не было контрразведывательного опыта, но умение анализировать имелось.
– Как давно узнал?
– Только сейчас. И прямо к тебе.
– Выкладывай, что тебе самому известно.
Известно было не так уж мало. Приписной Тяжельников, будучи порядочно пьян и находясь в кабаке, похвастался купленным давеча замечательным пистолем, «какой не у всякого есть». Правда, у него хватило ума не показывать оружие в действии, но он подробно расписал все отменные свойства покупки. После этого пили ещё, ибо покупку следовало обмыть. На выходе из кабака на Тяжельникова напали четверо. Будь он тверез, этим лихим ребятам пришлось бы солоно, но…
– Набрался он основательно, ну и сунули ему ножик в бок. Не добили, правда, лишь ранили, его собутыльники-пластуны выручили. Но лучше добили бы…
На эти слова у Семакова нашлось лишь мрачное молчание. Казак продолжил:
– Ты должен знать, что из этого будет и что мы можем сделать.
Моряк прикрыл глаза и секунд через десять снова воззрился на сухопутного товарища.
