Жизнь связала нас с Дмитрием Михайловичем – книгами, книжниками, старообрядцами… – весьма тесно. Я был также учеником Владимира Ивановича Малышева, собирателя древнерусских книг. Именно он организовал в Пушкинском доме древлехранилище, которое сейчас носит его имя. Это он подвигнул меня на Севере, там, где существовало старообрядческое население (сейчас его все меньше и меньше…) собирать древние рукописи. Но нельзя было одновременно собирать и фольклор, и старопечатные книги, и рукописи – неподъемная работа. Нужна была бы многолюдная экспедиция, а денег на такие экспедиции не было. И все же с пятьдесят седьмого года по шестьдесят третий я ездил регулярно, потом – реже… потому, что занялся проблемами литературоведения и отошел в научных интересах от Владимира Ивановича Малышева, больше примкнул к Дмитрию Сергеевичу Лихачеву.
И вот в 1960-м году я пригласил в экспедицию на Печору Дмитрия Михайловича Балашова. Мы ездили по деревням Средней Печоры. Были даже найдены старообрядческие скиты в лесах. В лесах жили русские старообрядцы, которых гоняла местная милиция… Но, тем не менее, они уходили еще дальше, в глубину, за сотни километров… и продолжали молиться. Главный криминал, который им предъявлялся: зачем они молятся? Зачем они читают запрещенные книги? Запрещенная книга – десять лет тюрьмы. То есть, если милиционер находил Библию или же святоотеческие писания, писанные соком ягод или старинными чернилами, гусиным пером, на пергаментных листах, переплетенных в кожу, милиционер приходил в ярость, арестовывал владельца этих книг.
Я помню, как Дмитрий Михайлович уговорил одну старушку, Марию Михайловну, подарить нам рукопись духовных стихов и поучений святых отцов. Потому что рукописи нельзя было продавать. Одни книги были старые – шестнадцатого века, пятнадцатого. Другие были молодые, девятнадцатого или даже двадцатого века, переписанные только что. То есть, там эта письменная традиция старообрядческая, святоотеческая, византийская никогда не умирала. И вот мы ходили по этим людям, разговаривали, так как оба мы владели древнерусским языком. Я собирал всех жителей деревни: «Ну, вот у кого есть еще такие книги? Пожалуйста, несите их ко мне». И так собирали рукописи… – продавать книгу было грешно. То есть, надо было уговаривать и Дмитрий Михайлович уговаривал.
На севере очень много красивых людей, хорошо одетых по-древнерусски. Многие одевались в белое, – по-древнерусски, то есть. Белый наряд в виде рубахи. И вот идет такая женщина красоты необыкновенной, краски никакой. Ну, как на нее не посмотреть. И Дмитрий Михайлович смотрел и восторгался. Он только смотрел… смотрел и замечал красивых девушек и женщин. Это была одна из тем нашего разговора. Вот так шло наше путешествие.
Мы собрали до шестидесяти древнерусских книг. Это был успех. Потому что попробуйте собрать пять или десять древнерусских книг, скажем, в Петербурге. Только у собирателей, за большие деньги. Старообрядцы, правда, у нас есть в Рыбацком, но они никого к себе не подпустят. А там, на Севере, мы, используя древнерусский язык, на котором мы с Балашовым говорили, входили в контакт с населением.
Я помню, что в одной из деревень я читал «Скитское покаяние». Это произведение восемнадцатого века, которое написал один старообрядец, уговаривая своих односельчан сжечься. Известно, что этот, ну, мошенник, прямо скажем, по веревке спустился с верха церкви и уцелел, а все другие жители сгорели. Это «Скитское покаяние», созданное в таких условиях, написано остро, очень ярко. Это почти стих, но стих древнерусский, церковнославянский, который сейчас не понять. И я читал это «Скитское покаяние» в деревне для привлечения людей, чтоб потом сказать: «Ну, пожалуйста, граждане, несите мне такие книги». Таким образом, мы пополняли собрание Пушкинского дома.
Мы говорили людям, что книга станет рядом с Гоголем, с Пушкиным у нас в Пушкинском доме. Они сомневались: «А вы по телевизору не будете показывать?». Мы в ответ: «Нет, нет, ну, что вы!» Это считалось неприличным показывать божественную книгу по телевизору. «А вы не будете курить?» – курить в доме нельзя было, или там употреблять в пищу неподобное… «Нет, нет, не будем, что вы. Мы вот староправославные». И так далее. Вот так мы провели с ним экспедиции.
Балашов обращал мое внимание на песни и сказки. Мы посещали некоторые собрания. Были вечеринки такие, когда люди собирались, женщины в основном, в своих старинных нарядах, в красных кофтах цветных, с монистами, в кокошниках. Это было очень красиво. Они пели. Дмитрий Михайлович тогда не записывал. Времени не хватало… я его останавливал: «Работай для археографической экспедиции. Тебя сюда назначили! Работай для Пушкинского дома, пожалуйста». И он работал. Но соблазн был большой. Потому что песни были чудесные, люди были необычные, яркие, «говоря» – язык был чудесный. И от всего от этого нельзя было оторваться, как от всего русского, понимаете.