Он был очень сильный и физический человек. Небольшого роста, ну, с меня. Но более крепкий, а главное, закаленный. Я интеллигент. Вот там университет, аспирантура, Академия наук… А Дмитрий по духу был крестьянский человек. Никакая работа ему не была чужда. Он мог косить, прекрасно косить, рубить, ухаживать за скотом. Потом, когда он осел в деревне, завел скот. У него было свое хозяйство, большое хозяйство: корова, теленок, свиньи, куры… Но характер! – он поссорился с соседом, с пьяницей, который ему докучал. И трижды хотел его убить топором. Это очень серьезно, когда бьют человека сзади топором. Топор не дошел полтора сантиметра от шеи, попал в плечо. Это был сумасшедший человек, пьяница, который невзлюбил Дмитрия Михайловича за то, что Дмитрий Михайлович, кроме того, что он крестьянин, еще и писатель, интеллигент. Соседу это было неприятно и непонятно. Да… Балашову приходилось очень трудно в эти несколько лет, пока он жил в деревне. В конце концов дом сгорел. И Дмитрий таким образом освободился и переехал в другое место.
До шестьдесят девятого года он работал в институте языка, литературы, фольклора и истории Карельской АССР, а в шестьдесят девятом его уволили по той же причине. За то, что он одевается в русскую одежду и, значит, ведет себя неподобающе. Ему так и сказали, что, знаете, либо вы покинете учреждение, либо вы поменяете одежду. Он сказал, – нет, одежду я не поменяю.
В итоге перешел на писательский труд. Когда мы ездили в экспедицию, он очень быстро писал. Он очень быстро писал и записывал все, что угодно, все, что видел, запоминал… Так у него был написан очерк о нашей экспедиции. Он до сих пор не опубликован и хранится у меня (Этот очерк публикуется ниже. – А.Г.)
Он начал писать, писать ярко, красивым языком, выразительно и точно. Это у него был особый дар. И в семидесятом году появился «Господин Великий Новгород» (журнальный вариант вышел в «Молодой гвардии» в 1967 г. – А. Т), его первый роман, где он рассказывал об истории новгородской вольности, в том числе о вольности, которая предшествовала времени Александра Невского и затрагивала времена Александра Невского. Этот роман он мне подарил. А дальше… – я всегда покупал книги Балашова, когда их видел. И судьба нас несколько развела, как бы… Он занялся своими делами – писательскими, переехал в Новгород. А я – занимался наукой… Впрочем, науку он не бросил – опубликовал около десяти книг и статей по фольклору. Но опубликовал как! Пользуясь писательскими связями, они уже были немалые. Он пристраивал свои работы. Но издатели обычно не распространяли, не продавали его книг. Они залеживались, это было. А сейчас их ищут, не могут найти.
В это время мы встречались мало, но все же встречались. Я наблюдал за его взлетом, его эпохальной серией «Государи московские». Он начал от Ивана Калиты, – «Младший сын», «Бремя власти», его знаменитые романы, и многие, многие другие, и «Юрий», и прочее. Не буду перечислять… – около десятка романов. И еще два романа, которые выходят из этой серии, это «Господин Великий Новгород», где слышится сочная новгородская речь, и «Марфа-посадница». «Марфу-посадницу» он особенно любил. Он много рассказывал мне о Марфе-посаднице, – когда еще собирался ее писать, – рассказывал, в чем он не согласен с Карамзиным. Но я этого не записал, не сохранил. Я тогда не понял, что передо мной великий писатель. Я только потом понял…
Балашов специально ездил в деревни, чтобы записывать говор, песни, танцы, сказки. И это все использовал в своих романах. Но новгородский говор почти не сохранился. В Новгороде в сорок четвертом году, после освобождения от фашистов, осталось всего тридцать жителей. Все остальное население было пришлым. Осталось два дома и больше ничего. Да… церкви. Церкви оставались. Церкви стояли не рушенные. Так. А все остальное было разбито, Новгород был в развалинах. Я в сорок шестом приезжал мальчиком смотреть, что осталось от Новгорода. Это был плач и стон. Ну, все возродилось. Все на Руси возрождается, возродился и Новгород, и его люди, и его культура, и его наука, и искусство, все. Большую роль в этом возрождении сыграл Дмитрий Михайлович Балашов.
Мы встречались с ним на писательских конференциях, на «Праздниках русской письменности», – двадцать четвертого мая, день Кирилла и Мефодия. Были вместе в Мурманске, Вологде, Новгороде, Смоленске и еще где-то. Правда, в разных секциях. Я – в секции истории, а он в секции писателей. И жили по раздельности в разных гостиницах. Но сердце у нас билось одно…
Помню его речь перед студентами… яркая речь. Он говорил, что сделали с Россией: грабители, прихлебатели, капиталисты… и так далее. Во что ее превратили! И тут, простите, вплоть до нецензурных выражений. Да, иногда русский человек не выдерживает и что-то прорывается. Но это слушала молодежь, а он ей прямо в лоб: тем-то и тем-то… (это про власть) занимаются! Когда это прекратиться! И так сказал, да… очень яркая речь была. Такие же речи и в других местах. Потому что обстановка не менялась. И Россию опускали все ниже и ниже…