26 мая. К нам в команду прибыл чиновник Щетковский. С тремя звездочками на погоне. Мы его сперва называли господин поручик, он задирал голову, а теперь приказано называть – господин чиновник. Он говорит, что умеет летать на аэроплане, [ездить] на автомобиле, был инженером на Екатерининской железной дороге, поедет на велосипеде на стену и знает все уставы. Сегодня в мастерской Шапарев его экзаменовал по уставу – знает хорошо. Мы попросили его осмотреть коммутатор и найти неисправность. В коммутаторе была индукция. Он с деловым видом покрутил один винтик, другой и, повертев носом, проговорил:
– К этому коммутатору надо приделать громадную ручку, чтобы можно [было] хорошо размахать им и забросить его.
Но Шапарев нам ехидно шепнул: «Ни бельмеса он не понимает». Сперва Шапарев боялся, как бы он не отбил у него теплого места механика. Но теперь спокоен. Чиновник Щетковский только хвастун. Шапарев же кроме своей работы починяет всем часы, швейные машины, граммофоны и проч. Деньгами не берет, а молоком. Ходит по мастерской в одной рубахе, как помещик, а на окнах молоко, сметана и опять молоко.
– Пей! – всегда угощает он меня. Я обпиваюсь. Он харьковский хохол и большой чудак, бежал от большевиков, прогорев в подряде на 70 тысяч, как говорит он.
Сегодня вечером были у поручика Лебедева, угостил меня молоком, дал газет.
– Ну что у вас нового? – спросил он.
– Ничего нет хорошего! – ответил я. – Виленцы все захватили и вертят по-своему!
– Ничего! – усмехнулся он, наливая еще молока. – Кажется, они довертятся, что уйдут на фронт, а мы останемся еще здесь, все недовольны ими, – добавил он.
28 мая. Черт его знает: новая метла чисто метет. Теперь у нас утром и вечером молитва, поверки, занятия. Я должен дежурить не в мастерской, а в центральной, завели книгу для записи телефонограмм. Украл из нее листов десять для дневника. В общем, довольно жить по-семейному. В центральной два коммутатора. Индукторный на 12 номеров и фонический на 6 номеров и еще отдельных 4 аппарата. Звонки и гудки не умолкают до поздней ночи. Днем дежурит и офицер. Все ничего, да пища скверная, вот сейчас пишу на голодный желудок. Иваницкий (я с ним по очереди хожу за обедом) принес манной каши с бычками и постным маслом. Поел ложки две, дальше не идет. Оставили – может быть, вечером съедим. Мясо бывает в неделю раз, да и то кость одна.
30 мая. Сегодня произошел скандал. Нас стали совсем паршиво кормить. Сегодня дали ячменную крупу с постным маслом и по две селедки. Полагается 5 селедок на двух, но каптер наш одну зажимает: «Не буду же я ножа сыростить!» – говорил он. «Так дай пять на двух, мы сами порежем!» Он молчит. Их лавочка. Каптер Левитский, Гусаковский и Аносов, три телеграфиста штабрига[124], они и ворочают в компании. На днях Куприянов был дежурным по кухне, дали мясо, они кости бросили в котел, а из мяса хозяйка квартиры им жарит на масле котлеты. Куприянов пошел и заявил Таунбергу. Они засыпались. Теперь злые на нас. Но никакого возмездия. Сегодня мы отказались брать обед и заявили, пусть дают деньгами лучше, как уже давно получают роты.
31 мая. Сегодня выдали два фунта черного хлеба (с остюками). Ложек 5 чайных сахару, ¼ фунта табаку на неделю, кусок мыла на месяц, чай (чуть не полфуражки на троих) и 1750 рублей кормовых на неделю по 250 рублей в день.
2 июня. Живу одним молоком, бутылка утром – 70 рублей, бутылка в обед 70 рублей и вечером, вот и все, да 2 фунта хлеба, и больше ничего. Можно бы чаю согреть, но вокруг, кроме камня, ни одной щепки. Народ бедный, вернее скупой и жуликоватый, – ярые большевики. Без денег не даст кружки молока и охапки соломы.
4 июня. Объявлен конкурс на трафарет для погон. Буква «А» – премия – 10 000[125]. Молоко уже опротивело, хочется чего-нибудь твердого. Эх! Борщу бы поел. Даже ходишь в… как больной.
5 июня. Получил за апрель месяц жалованье 2200 рублей, как младший унтер-офицер. Офицеры получают каждый день 250 рублей кормовых и 15 000 жалованья и еще какие-то прибавки.
