– Скорее ключ, скорее! – кричит он, запыхавшись. Я соскочил, и мы легли за насыпь. Пули отчаянно визжат и впиваются в насыпь.
Мы принялись отвинчивать гайку. Но оказалось, не так просто. Одним ключом ничего не сделаешь. Гайка вертится вместе с болтом. Что делать? Дьяков пыхтит, пыхтит, мы налегаем на ключ, но гайка не поддается. Я внимательно осмотрел рельсу. Оказывается, если даже мы гайки отвинтим и выймем болты, то нужно будет еще вынуть костыли из шпал, чтобы сбросить рельсу, а если мы костылей не выймем, то бронепоезд все равно пройдет.
В это время два снаряда с визгом разорвались около нас, затем третий – совсем близко. У меня уже у самого развинтилась гайка.
– Едем обратно! – сказал я Дьякову.
– Подожди! – крикнул он. – Надо что-нибудь сделать!
– Ну что ты сделаешь?
В это время в воздухе хлопнула шрапнель и вокруг нас со звоном посыпалась картечь.
– Да! Едем! – крикнул Дьяков, прячась за насыпь.
У меня мелькнула мысль.
– Давай перевернем дрезину на пути – все-таки задержим бронепоезд!
– Здорово! – согласился Дьяков.
Мы сняли дрезину с рельс и кое-как поставили ее поперек пути и, пригибаясь, побежали за насыпью обратно.
Командир полка поблагодарил нас за догадливость. Цепи отошли шагов на сто и залегли между копнами. Правый фланг наш уже был у станицы. Бронепоезд пускал снаряды, но не двигался дальше. Почему? Неизвестно. Или он предполагает, что мы подложили под рельсы шашку, и боится? Уже солнце садилось, когда на западе по дороге поднялось облако пыли, оно все приближалось и приближалось. Что такое? В чем дело? Все смотрят туда.
– Батарея! Батарея! – раздались радостные крики.
– Алексеевская батарея!
Батарея неслась карьером. Быстро снялась с передков. Уже наводят орудие. Дух у всех поднялся.
– Ай да молодцы! – раздаются похвалы.
«Бу-ух! Думм!»
Первый снаряд разорвался около самого бронепоезда. Наверное, задел его. Ура! Бронепоезд удирает.
Наша батарея начала бить по вокзалу. Цепи наши начали перебежки. Правый фланг уже вошел в станицу. Без сомнений, станица наша. Мы опять поставили дрезину на рельсы и двинулись вперед.
Влево от нас на дороге движется туча конницы, она несется рысью с черными знаменами с черно-красными значками и волчьими хвостами, идут густыми колоннами – это конница Бабиева, она сегодня утром выгрузилась и сейчас же двинулась в обход. Конницы масса, и конница превосходная. Ну теперь уже красные не страшны нам.
Ночь. На улицах станицы столпотворение. Идут обозы и обозы, которые сегодня выгрузились. Конница, батареи, опять обозы, какое-то кабельное отделение, какое-то управление, интендантство. Спали у одного казака, угостил хорошим ужином: галушки с курятиной, курица жареная, чай с молоком, хотели уже ложиться спать, хозяйка несет яичницу с салом, потом арбузы. Легли в час ночи.
Идем уже около часа. Солнце отчаянно печет, пить хочется. Вправо маячит хуторок. До него верста. Несколько человек помчались туда воды напиться. Я захватил четыре фляжки, тоже понесся туда. Подбегаю к крайней хатке, здесь несколько человек наших окружили какую-то бабу, я подбежал к ним.
– Да ты говори толком! – кричал ей один офицер с наганом за поясом без кобуры. – Белый он или красный?
– А господь его знает! – говорила перепуганная баба.
– Да где он? Веди нас к нему!
– Что такое? – спросил я.
Но никто мне не ответил. Баба повела нас за собой в амбар.
– Где? Здесь? – спросил тот же офицер, входя первый в амбар.
Мы пошли за ним.
– Здесь! – указала баба в закром.
– Братцы, товарищи! – раздалось из закрома. – Я ранен…
– А ну-ка вылазь! – крикнул офицер, заглядывая в закром. – Да это наш! – воскликнул он. – Капитан Соловьев.
– А вы? Наши… свои… – залепетало в закроме. – Господи! Благодарю, благодарю тебя!
– Да это капитан Соловьев! – закричали офицеры, заглядывая в закром. – Гренадерского батальона.
Из закрома, едва-едва падая от слабости, вылез капитан Соловьев 3-го батальона. Лицо у него было в крови. Он был в одном белье. Оно было все в черных пятнах от крови.
– Свои, свои! – крестился он и плакал.
