Станица Брыньковская, говорят, страшно укреплена. Позади станицы какая-то дамба, по которой могут только отойти красные, а влево – болота. Еще в 4 часа мы подошли к небольшой роще перед станицей. Оттуда удрала застава красных, бросив телефонную линию. За рощей в двух верстах станица. Поле ровное, как стол, и скошено все. Ясно видны хаты станицы и колокольня. Едва мы вышли из-за рощи, как из станицы затрещали пулеметы. Пули визжат так низко по траве, что задевают бурьян.
– Вправо по линии… ложись! – раздалась команда.
Люди и без команды давно приникли к земле. Я прямо впился в землю, пули прямо чертят по земле. Жду, вот-вот попадет в голову. Сердце замирает.
Но вот затих пулемет. Слава богу.
– Цепь, вста-ать!
Опять застучал, но мы идем впереди. С нами идет в цепи много пленных. Они почти не ложатся. Даже командир полка один раз крикнул на них: ложитесь!
– Чаво там, господин полковник! – хладнокровно отвечали они и шли вперед. Удивительные кацапы[169], они там держутся отчаянно и здесь молодцами. Едва только лягут, сейчас же окапываются штыками. Очевидно, их учили там окапыванию.
Правда, у красноармейцев у всех есть лопатки. А у нас, вероятно, во всей армии нет ни одной. У меня пробило фляжку, даже не слышал когда. Вероятно, когда лежал. Все-таки я счастлив.
У красных – тяжелая батарея, она бьет по нашему обозу. Астраханская бригада спряталась в лесу и стоит там. Удивительная бригада, вся из калмыков – они здорово, чисто говорят по-русски.
У красных окопы. Много наших убито. Мы лежали около часу, не вставая с места, страшно жаркая была перестрелка – нельзя было подняться. Около меня ранило пленного, он хватает траву, рвет ее и стонет страшно. Ползет фельдшер, рвет у него рубаху и хочет перевязать. Фельдшер зовет меня.
– Помогите продеть бинт! – кричит он. – Приподнимите его!
Я подлез к ним и, взяв раненого под мышки, слегка приподнял его.
– Ой, бросьте, бросьте! – кричал он, царапая землю. – Бросьте, оставьте меня…
Рана в живот, пуля вышла в позвоночник. Когда я приподнял его, из раны засвистел воздух и забулькала вода с желчью.
– Держите, держите, – говорил мне фельдшер, – не бойтесь, и с вами может то же быть!..
Начались перебежки. Красные отходят – очевидно, Бабиев зашел уже в тыл. Откуда-то бьет тяжелое орудие. Наши уже бегом пустились за красными. Астраханцы вылетели из рощи и с гиканьем пустились преследовать их. Вдруг что-то ахнуло передо мной. Сильный удар, и меня откинуло в сторону и присыпало землей. Я поднялся не сразу. Плечо страшно болело, и правая рука была ушиблена. Я ничего не слышал, правое ухо было как будто пробито. Шумел воздух. Я страшно плохо слышал, около меня в двадцати шагах была громадная воронка, около нее лежало двое убитых, один без ног. Мимо проезжали наши повозки. Наши уже взяли Брыньковскую. С трудом я уселся на одну. Я не был ни ранен, ни даже оцарапан, а просто оглушен снарядом, но рука страшно болела, очевидно, от падения. Нельзя ею действовать. По дороге лежат убитые красные. В пыли, в крови. Валяются пачки и обоймы патронов, стоят воткнутые штыками в землю винтовки. Это они сдавались коннице.
Один китаец лежал на дороге. Весь в пыли. Он лежал лицом вниз. И одним глазом посматривал на нас. Притворился мертвым.
Один молодой парень, раненный, очевидно, в грудь, гимнастерка вся в крови, лежал в пыли и протягивал к нам руку, что-то кричал. Один пленный соскочил с подводы и подбежал к нему. Раненый схватился за голову руками, очевидно ожидал, что его заколют. Наш пленный дал ему фляжку с водой. Раненый припал к фляжке, и я долго оглядывался, он все не отрывался от нее. Другой пленный у одного убитого вынул из-за обмотки ложку алюминиевую, а свою деревянную тут же забросил.
Встретил своих. Поручик Лебедев мне очень обрадовался.
– А мне сообщили, что вас убили! – кричит он.
Входим в станицу. В станице большевики бросили массу проводов. Мы их снимаем. Вошли во двор их штаба. На заборе висит фляжка. Стеклянная красноармейская. Я подошел ее снять. Вдруг из-за забора высовывается две руки вверх и показывается лицо испуганного красноармейца.
– Сдаюсь, товарищи! – очевидно, лепетал он.
– Кто ты? – крикнул я, удивленный таким оборотом дела.
– Я, я телефонист штаба полка!
– Идем с нами.
В доме нашли три фонических аппарата и фонический на 4 номера коммутатор. Добычи много. Я взял у одного пленного хороший японский карабин, а винтовку бросил.
Идем дальше, снимаем линию. Мой пленник помогает нам. Навстречу едет старик казак – борода седая, длинная. Увидав пленного телефониста, он, удивленный, остановился…
– А цэ…[170] – протянул он. – Большевик?
– Сейчас только взяли, дедушка, в плен! – сказал поручик Лебедев.
– Кровопивцы!.. – заорал старик и, схватив пленного за горло, начал душить его.
Мы насилу отбили своего пленника от старика. Выходим на площадь. Ведут сейчас взятую в плен учебную команду. Одеты хорошо и идут стройно. Приказано ночевать в станице, мы наводим линии, лазили на телеграфный столб, чтобы послушать разговоры красных, но никаких результатов.
