Работал. К 7-ми был у Кримера по слякоти страшной. Справлялись рождения Кримера и Рабиновича. Кроме жены послед[него], была супруга Рыбакова и два живущих у него морячка. Невкусная водка и ветчина с душком — главные блюда. Вернулся к часу ночи.
22 марта, понед[ельник]
Вставши и позавтракав, отправился к Канам по их просьбе — помочь разбир[аться] в вещах Г[иршман]ов для описи[1794]. Обедал с ними, слушал хвастовство Mme Леон. Потерял рабочий день, но надо было сделать им одолжение.
Вернулся после 3-х часов усталый. К 5-ти на Мойку, 112: Б[раз] отдает Боровиков[ского]. Вечером у Блиновых с Мазуровыми. О.А. пела «Ифигению», «Alceste’у»[1795] и «Ah! Perfido»[1796]. Посредственно. Анюта тоже неважно пела, я с ней дуэтом — тоже скверно. Разговор благодаря Серг[ею] Павл[овичу] шел гладко и дов[ольно] интересно. Возвращаясь, видели в первый раз в жизни чудесное северное сияние: все небо было в светло-розовых и зеленых полосах, котор[ые] быстро меняли свою форму и место.
23 [марта], вторник
Работал, днем у нас были Христина и Беатриса. Обе долго. С последней я вышел, чтобы идти на концерт в Дом иск[усств]. Там сидел рядом с Ухтомским, говорил о литературе (целый час музыканты не приходили) и Париже. По другую сторону сидел молодой красивый Султанов[1797]. Соната Мендельсона для скрипки (Кранц[1798]) и ф[ортепиано] (Банцер), 3 романса Шумана по-русски (Непорент): «Die Kartenlegerin», «Sehnsucht», «Du bist wie eine Blume»[1799]; вариации Шуберта (Банцер), трио Шумана (Кранц, Банцер, Буткевич). После концерта скорее побежал наверх к Нотг[афту] смотреть выставку Добужинского, но меня настигли — Замков, Неточка и Элькан. Выставка не интересна. Все мне уже знакомое и все не первого сорта, а есть вещи прямо неприятные, как, например, сны и поцелуй среди падающего города. Меня провожали Эл[ькан], Неточка и Замков, последний даже до дому, пел мне, кадил, пресмыкался, но меня не тронул и не обратил к себе. Дома Димины славные товарищи — Дергачев и Е.Г. Юзвикевич — и пирог-курник.
Кан раздумал покупать у Бр[аза] Бор[овиковского].
24 [марта], среда
Работал. После обеда пошел к Канам прощаться, пришел засветло (по дороге видел, как на Благов[ещенской] улице[1800] с подвод грузили как дрова на трамв[айные] площадки множество покойников в простых гробах), застал детей не спящими, рисовал им в тетрадку и смешил их. Пришла [их] мать, а потом — Анюта. Сидели долго, до 12-ти, потом простились на долгую разлуку. Б[еатриса] Л[еопольдовна] очень об этом грустила. Ник[олай] П[авлович] Ряб[ушинский] освобожден из Шпалерной тюрьмы[1801].[1802] Назад тащили на спинах овес, а в руках — книги.
N.N. told me, she is big with a child. Two months, she pretends it is mine. Does she lies?[1803]
25 [марта], четверг
Сегодня кончил картину. Вышло что-то вроде салонного жанра Бодаревского[1804]!
Утром два раза звонила Б[еатриса] Л[еопольдовна] — прощалась. Вечером на первом предст[авлении] «Царевича Алексея»[1805] в постановке Шуры. Чудесный спектакль, мы наслаждались великолепным Монаховым — Алексеем и царицей Марфой. Хороши и другие. Шурины костюмы — превосходны. В театре — вся оставшаяся интеллигенция, множество знакомых.
26 марта, пятница
Переезжал из Женькиной комнаты в свою спальню — уже тепло совершенно.
Потом прибирал свою большую комнату, передвигал шкаф, перемещал в нем книги, мел и вытирал пыль. Заходил Рябушинский и расск[азывал] о своем сидении на Шпалерной. Ругал Гржебина, котор[ый] хочет его ограбить — взять заложенных у него Рослинов — вампир настоящий. Вечером в Доме искусств трио Рахманинова: Венгерова, Лукашевский, Вольф Зуриил; романсы Р[имского]-Корс[акова] Бриан[1806] под ак[компанимент] Венгеровой. Хорошо пела. Из[абелла] Венгерова меня представила. Сидел между Ухтомской[1807] и Зинаидой, ко мне приколовшейся. Спал в первый раз у себя в спальне.
27 [марта], суббота
Солнце. Не работал, разбирал полку моих русских книг. Прочел главу из «Петра» Валишевского о царевиче Алексее[1808]. Димочка Циммерман верещал и надоел мне, его нам опять подкинули. Я его использовал — он со мной переносил вещи в мастерскую. Приходил ненадолго Кример. Потом Замков и Кирнарский, вернувшийся только что из Киева. Замков был в восторге от написанной для него картины. После обеда сладко спал. Пил чай с Димой, потом долго, до половины 2-го, читал Balzac’a «La Rabouilleuse»[1809], рекоменд[ованный] мне Ухтомской, его переводившей. P.S. bis.
28 [марта], воскр[есенье]
