24. Все еще Раненбург. Из него выехали только в 3 часа дня. Ехали с остановками и часов в 5 были в Богоявленском. Предполагалось, что нас могут отправить оттуда на Пензу через Ряжск и дальше на Самару. Но это предположение не оправдалось, нас повезли дальше на Мичуринск. В Богоявленском стояли часа два.
Ночь ехали, а больше стояли, утро застало нас среди степи. Интересно, как с людей в такой обстановке слетают всякие условности. Все выходят из вагонов, усаживаются на корточках тут же, невдалеке... Все пути загажены до того, что трудно ходить. Вспоминаются по литературе времена гражданской войны. Но как теперь все это быстро наступило!
25. Едем черепашьим шагом. Продвигаемся на километр-два, потом стоим час и больше. К 4½ вечера еще не доехали до Мичуринска, до которого утром оставалось всего километров 30.
Кипятим чайнички, питаемся, лежим, разговариваем. Ветлугин, который рассердился на меня третьего дня за то, что я не стал устраивать ему место, теперь отошел, разговаривает в дружеском тоне. А были с его стороны разные выходки, он кричал, что «я ржу, как молодой жеребец» (?!)
Эфрос хотел вселить к нам двух человек, но я воспротивился и отстоял свой вагон.
Темнеет...
26. Всю ночь нас гоняли по путям, а утром мы проснулись все в той же Кочетовке (перед Мичуринском). Управившись с естественными надобностями, начали растаскивать лесной склад — все тащили огромные плахи, тес, клепку. Пошли и мы, для начала скромно захватили десятка два сырых горбылей.
Потом явился Эфрос, предложил итти на базу за хлебом. Пошли от нашего вагона я и Швейцер. Шли долго, по бесконечным путям — составы, составы, составы, на некоторых следы бомбежки. Наконец, пришли на рынок. Грязь ужасная, основной продукт — картошка. Мы купили два ведра. Хлеба не дождались, пошли назад и заблудились среди всех этих путей, и долго бродили, переходя через площадки, подлезая под вагоны. Наконец, нашли свой состав. Тут опять принялись заготовлять дрова, начали таскать мелочь целыми охапками. В общем сделали порядочный запас дров, особенно отличился Адик.
Женщины начали коллективно варить суп. Я достал кирпичей, установил кастрюли и разжег костер.
Интересную картину представляет проход между двумя эшелонами — настоящий Невский проспект. Масса народу снует туда и сюда по загаженной улице. По бокам дымят костры, варится пища, люди таскают доски, кругом оживление, суета... Утром Галюська кипятила на улице самовар Ротницких и разливала кипяток по чайникам, напоила чаем досыта весь вагон.
Супу мы наелись прекрасно в первый раз за все время пути, а уже исполнилось пять суток наших странствований. Проехали же всего 400 км. и стоим под Мичуринском.
27. Нас хотели отправить в 10 ч[асов] вечера 26-го, но мы простояли всю ночь; только в 5 ч[асов] 40 м[инут] утра нас куда-то повезли, катали полчаса, а потом оказалось, что мы на том же самом месте, что и накануне, в той же осточертевшей Кочетовке! Я ходил с двумя женщинами за водой — мы бродили среди эшелонов, подлазили под вагоны, прыгали через площадки, одна из моих спутниц (Маркман), спускаясь с площадки, упала на спину.
Кипятку набрали на весь вагон, вернулись. Поезд неожиданно тронулся и ушел за километр. Многие остались. Было много шуму, крику, истерик и скандалов. Но потом отставшие пришли.
Начали опять готовить суп и жаркое на улице. Я притащил железный лист, из кирпичей сложил очаг, развел костер и затем принимал участие в поддержании огня и кипятил самовар.
После обеда валялись и наконец в 350 дня поехали из Кочетовки, будь она трое-трижды проклята! Двое с половиной суток мы провели на ее грязных бесконечных путях.
Дальше ехали тихо, с остановками, но все же ехали. А ночью шли даже быстро, настолько, что была тряска и Галюське на голову упала большая эмалированная кастрюля и набила большую шишку.
28. Сегодня кончаются седьмые сутки после от'езда из Москвы. Утром проснулись в Тамбове, куда приехали еще в 12 ч[асов] ночи. Всю ночь кричали паровозы, оглушительно рявкали над самым ухом. Целая вакханалия пронзительных гудков, шум колес, но под эту разнузданную симфонию спалось не плохо.
Мы теперь, как сурки, наедаемся в 2–3 часа дня и до следующих 7–8 часов утра (15–16 часов без пищи, из {них} часов 12–13 спим).
Набрали холодной воды (к кипятку большая очередь, а стоять некогда) и поезд вскоре отошел. В Тамбове отстал от эшелона комендант соседнего вагона №44 Никол[ай] Петр[ович] Дмитриев, говорят, в одной кожаной тужурке и без документов.
На одной из небольших остановок потеряли лестницу, благодаря халатности Швейцера, который, поднимаясь последним, не сумел ее поднять. На след[ующей] остановке мне пришлось делать другую; гвозди опять надергал из старых досок, а бруски были наворованы на топливо в Кочетовке.
Сегодня едем довольно скоро, остановки непродолжительны. Под'езжаем к Кирсанову. На ст[анции] Ртищево решится вопрос, поедем мы через Куйбышев или через Саратов.