Прошел год — а будто бы ничего и не изменилось: снова летел в одном самолете с той же теннисисткой и ее негром-массажистом. Теннисистка за год похудела, выглядела неважно; впрочем, как можно выглядеть в 6 часов утра? Полет прошел легко и быстро: летели чуть больше двух часов — быстрее, чем обычно, — и над Байрейтом не трясло. Пошли на посадку — над Боденским озером — потрясающий вид — туман, заполнивший ущелья и горные долины, все будто бы залито молоком, горные вершины, окрашенные нежно-розовым светом восходящего солнца. В самолете я время от времени проваливался в сон, потому что не спал всю ночь, начинал храпеть и сразу же просыпался от собственного храпа.
Кстати, о блядях. Пошел ночью рассматривать витрины, оказался в Нидердорфе; свернул в переулок — возвращался домой, — ко мне стала приставать толстая негритянка с сильно накрашенным лицом, большими бусами и гигантскими грудями, я посмотрел на нее, когда проходил мимо, тогда она высунулась из своего окна, начала что-то эротически шипеть, призывая меня воспользоваться ею, пыталась дотянуться до меня своей жирной черной рукой.
Пока я сидел в библиотеке и читал какие-то тягомотные тексты, на улице была прекрасная погода и даже светило солнце. Только я стал собираться домой — небо заволокло тучами. Когда я читал Абрахама а Санкта Клару, мимо меня прошел такой смазливый литературовед, кажется, сотрудник семинара (он вошел в библиотеку через служебный вход), что я мгновенно потерял концентрацию и больше уже не смог собраться с мыслями; ждал, что он пойдет обратно, чтобы получше разглядеть его; ждал, ждал. Не дождался.
Рассматривал сегодня в книжном магазине альбом с посмертными масками великих немцев (и немного французов). Почти все какие-то страшные были после смерти. Пугающие. Только Гёте величественный. Но вот что меня поразило: человеку, например, подбородок разломали, или пол головы пулей снесло, а на посмертной маске лицо целое, голова целая. Наверное, какие-нибудь картонки в раны подсовывали, я про технику изготовления не стал читать. Еще Клейст оказался очень красивый благородный, намного лучше, чем на портретах. Я в него минут десять всматривался. А Шиллер — истощенный, с вытянутым лицом, на борзую похож.
Швейцарцы не любят немцев, а я, кажется, не люблю только самого себя.
Распогодилось. Солнце. Тепло. Бабье лето. А по ночам очень холодно. Сейчас пойду покупать варежки.
В «Мигро» тестируют коляску для продуктов: она автоматически считывает баркоды продуктов, которые в нее кладут, и потом сама передает сумму на кассу.
В магазине напротив моего окна продают мотоциклы. У магазина все крутится смазливый продавец в черной футболке. Я смотрю на него, на покупателей.
Вчера днем, когда была хорошая погода (к вечеру она испортилась — пошел дождь), я сидел в парке, пил кофе, смотрел как на зеленых лужайках играют маленькие дети. У них странные швейцарские отцы, которые целуются и обнимаются, когда прощаются. Впрочем, здесь так принято, чувствительная культура. (Совершенно невозможно представить себе, как в Москве какие-нибудь два отца — здоровый и субтильный, с шарфом, обмотанным вокруг шеи, усадив своих детей в велосипедные прицепы, устремятся друг к другу с распростертыми объятиями (в руках — велосипедные шлемы) и начнут расцеловываться на прощание.) На скамейке напротив моей сидел, закинув ногу на ногу, мужчина с бледными руками, рассматривал гуляющие семьи и читал книжку.
Вечером смотрел фильм, который сняли мои бывшие соседи. У них было задание на курсах немецкого языка — в конце курса интервьюировать стариков и снимать интервью на видео. Это, кажется, должно было быть забавно или человечно (иностранцы и старики, как известно, самые подходящие объекты для упражнений в гуманности). Вышло ужасно. Старики, впавшие в маразм, иностранцы, которые после года обучения не могут связать двух слов по-немецки. Вот студентка–ветеринар из Италии водит дедушку-маразматика по своей ветеринарной клинике в альпийских предгорьях. В глазах дедушки пустота, лицом он похож на ребенка-дебила, гладит лошадку, что-то бормочет; вот итальянка подводит дедушку к вольеру с больными черепашками, черепашки ебутся — нам показывают крупным планом, — итальянка смеется, дедушка не понимает, в чем дело, стоит как вкопанный с растерянным лицом. Мимо проводят ламу с забинтованной ногой.
