Шел мимо
Ехал в маршрутке. Разговаривали две женщины. Одна рассказала другой про то, как хочет отметить двадцатилетнюю годовщину своей свадьбы, в середине декабря, в Ленинграде, побродить по ленинградским окрестностям, по Царскому селу, дать душе отдохнуть. Потом говорит своей подруге: я… я недавно поняла одну вещь, я поняла, что вот революция, она, революция, она подминает под себя тех, кто ее устроил. (Я от такого ее неожиданного открытия прямо-таки подпрыгнул. И ведь надо было прожить почти двадцать лет в браке, чтобы понять!)
Все газоны чисто убраны, на пожухлой траве лежат чернью полиэтиленовые мешки, набитые опавшими листьями, мусором, как будто разложенные на земле мешки с покойниками.
Сегодня в первый раз заговорил с тем молодым человеком, с которым часто жду на остановке автобуса и с которым я бы с радостью заговорил уже давно, — он мне нравится, хотя я, конечно, никогда не могу его разглядеть как следует, потому что, когда мы приходим на остановку, уже темно, — но меня всегда останавливала моя стеснительность. Мы ждали автобуса, а автобуса все не было, ходили в темноте вперед и назад в разные стороны, ходили мимо друг друга, смотрели на дорогу, всматривались вдаль. Когда он в очередной раз, близко, проходил мимо меня, он остановился и сказал: а автобуса все нет. Я ответил: угу. И он пошел дальше ходить туда-сюда. (Потом приехал автобус.) Удивительно. Я, наверняка, видел его сегодня в последний раз. С ним не было его обычной сумки через плечо.
Сегодня ехал в метро с одним молодым менеджером, с русыми волосами, у него на руке блестело обручальное кольцо, он был в темно-сером костюме, светло-синей рубашке, без галстука; когда он нагибался над книгой (он что-то читал), можно было увидеть его загорелую шею, толстую золотую цепь на шее, которая блестела на солнце. У него были короткие ладони. Я сидел напротив него, зачем-то кусал губу.
Иногда я думаю, что чем мужчина уродливей, чем больше он невостребован как мужчина, тем больше он гомофоб. Обычному гетеросексуальному мужчине даже и не придет в голову, что он каким-нибудь образом может стать объектом домогательств со стороны пидоров. У него, как я понимаю, масса других забот. А уроды легко обманываются, ловят любой взгляд, принимают кунсткамерный интерес за домогательство. И много фантазируют.
У отца начальник умер вчера утром за рулем, стоя в пробке на Строгинском мосту.
Мать с утра поймала машину; тоже стояла в этой пробке; видела, как ехала скорая.
С тех пор, как я прочитал роман Э. Золя «Дамское счастье» я запутался и не могу понять: вот когда тебя ласково и как будто бы похотливо разглядывает кто-нибудь из обслуживающего персонала в магазине или в заведении общепита, что же это значит? Что ты нравишься или что заведению нужны постоянные клиенты? (После Э. Золя я твердо уверовал в последнее. Вот так, разоблачая законы, по которым существует капиталистическое общество, литература натурализма испортила мою жизнь.)
Вечером было очень холодно. Зато не так сильно пахло торфяными пожарами. Пахло, пожалуй, поздней осенью.
Она была шизофреничкой и ненавидела секс.
Между тем, наступила прекрасная осень! Вечером мокрый асфальт кажется бронзовым в тусклом свете фонарей. Так хорошо было гулять! В подземном переходе через Рублевское шоссе (пахло сухими березовыми листьями) видел серую белку: я спускался по лестнице, она заметила меня и бросилась наутек, дергая хвостом.
Сначала три молодых педераста на Тверской: представляете, как ужасно целоваться с тридцатилетним мужиком?! А с сорокалетним!! Фу!!!
Вечером у дома разговаривают подростки, она и он. Она говорит: такой ужас, у нее любовнику тридцать один год, а ей уже сорок пять! У них же разница в четырнадцать лет, представляешь? И как они живут вместе?
(По мне целоваться с тридцатилетним точно так же, как и с двадцатилетним; о том, что четырнадцать лет — не разница, они тоже узнают в свое время.)
