Встречи и объятия продолжаются; сегодня повстречал еще одну знакомую — шел после мучительного обеда с Каролиной в студенческой столовой (кукурузная каша, фасоль, мясной хлеб, соус, листья салата (сорта Айсберг), кофе с молоком) в библиотеку немецкого семинара — знакомая увидела меня, стала кричать «Александр, Александр!». Я думал, она зовет не меня, не обращал внимания, шел с серьезным видом, тогда она подбежала ко мне сзади и стукнула по спине. Из библиотеки немецкого семинара пошел в библиотеку английского семинара; иду, поднял глаза от асфальта, вижу: на велосипеде мне навстречу едет Цумштег — тот молодой специалист по Кассиреру, к которому я ходил в позапрошлом семестре слушать про Вагнера; улыбается, машет мне рукой. Пришел домой, почитал, еще кое-что поделал, лежу и вдруг вспоминаю, что забыл откопировать статьи к завтрашнему занятию; натянул штаны, поспешил обратно в библиотеку; по дороге вижу: студент-философ, которого видел на семинаре про деньги, — коренастый блондин с гнусавым голосом и короткой стрижкой в безразмерных джинсах — идет за руку со своей подружкой с того же семинара; этого я уже не выдержал; быстро перешел на другую сторону улицы, чтобы не здороваться. Пришел — а библиотека закрыта.
И на улице уже темно.
Все как у Фрейда в его статье про
Гулял по городу, и в голову лезли такие тяжкие мысли. В основном, про то, что хочется, чтобы пожалели (кому же не хочется?), а, кажется, некому.
Такое ужасное одиночество, что можно писать стихи. (И ужасная незрелость — очень тяготит.) У отца почти все родственники умерли от диабета; я с недавнего времени боюсь есть сладкое; покупаю горький шоколад, в нем мало сахара.
Потом думал: я почти ничего не делаю, мало работаю; но ведь все равно все напрасно; зачем писать — кому нужно? Когда приходишь в библиотеку, букинистический магазин, видишь: все будет впустую; на бесконечных стеллажах — четыре метра вверх — книги, которые никто никогда не берет в руки и не раскрывает, а ведь это могут быть твои книги; это можешь быть ты: книга с неразрезанными пожелтевшими страницами. В букинистическом магазине ненужные книги стоят годами. Потом их выкидывают.
Ein primäres funkisches Thema ist der Tod.
Вспомнил прекрасную фотографию, где Л. Н. Толстой сидит за письменным столом, не помню — кажется, за печатной машинкой, а за его спиной Софья Андреевна, полунагнувшись, вся в черном то ли муза, то ли ангел смерти.
Сижу сейчас у студенческого бара; смотрю в монитор, смотрю на молодежь, пьющую пиво в баре, разговаривающую; жизнь за стеклом; слушающую живую музыку; через стекло. Ко мне подходит подвыпивший швейцарец, предлагает идти внутрь; там, говорит, лучше видно клавиатуру, ну и музыку лучше слышно.
У бара, вниз по лестнице, к спортзалу, обнаружился туалет в духе семидесятых, с плотнозакрывающимися кабинками, просторными, в каждой кабинке свой выключатель — при желании можно выключить свет и справлять нужду в полной темноте.
Ученые признали, что слоны, как и люди, никогда не забывают своих мертвых.
Рабочие, маляры — все южные; наверное, из бедной итальянской части, или из Португалии, Испании, турки, смуглые, красивые, с покатыми загорелыми плечами бесстыдно ходят по улицам в обеденный перерыв в майках, грязных штанах, испачканных краской и цементом, грязных ботинках; похотливо смотрят вокруг.
Я:
Раньше я думал, что у меня слишком много рубашек в клеточку, и стал покупать только рубашки в полосочку; теперь я в ужасе оттого, что у меня слишком много рубашек в полосочку и почти что нет рубашек в клеточку.
В магазине одежды какой-то накачанный швейцарец в темно-зеленой футболке ходил по залу, набирал одежды, потом пошел в примерочные кабинки, задернул серую шторку накачанной рукой, бросил на меня (я уставился на него) презрительный взгляд; я стоял в это время рядом с кабинками и, разумеется, не мог не думать о том, как он стягивает со своего прекрасного тела темно-зеленую футболку за серой шторкой. В этом магазине еще продавец хороший.
(Ах, почему я никогда уже не буду снова молодым?)
Да, наверное надо изничтожить себя, повеситься, что-нибудь еще от обилия недоступной красоты вокруг.
