Потом я пошел на «Летучего Голландца» в Большой театр. После оперы спускался в лифте на первый этаж весь в слезах. На третьем этаже в лифт зашла какая-то старушка, посмотрела на меня и сказала: спектакль прекрасный, но тяжелый, тяжелый, жуткий.
А в метро переполненные вагоны. Тесно. На Улице 1905 года вошел мускулистый мужчина, может, немногим старше меня, но с почти седой головой, встал вплотную ко мне, я читал надписи на пуговицах его клетчатой рубашки, расстегнутых на его широкой груди; он одной рукой держал «Парфюмера», а другая рука, с обручальным кольцом, внизу, иногда тыльной стороной касалась моей руки. Еще мне запомнилась кудрявая женщина, торговавшая в переходе с Тверской на Пушкинскую уродливыми и яркими плюшевыми игрушками. Игрушки лежали в огромном серебристом бумажном пакете GANT USA.
20 октября, Цюрих
Летел в Цюрих вместе с одной известной теннисисткой. Удивлялся: надо же, миллионерша, а летит экономклассом, простая. Она летела вместе с толстым негром; ушла в середине полета в самый хвост самолета, к туалетам, слушала iPod, лежа, положив голову на мягкий живот негра. Так необычно было видеть рядом с собой человека, которого обычно видишь по телевизору. Вблизи эта теннисистка совершенно не похожа на девушку, известную тем, что плачет чуть ли не после каждого проигранного гейма.
Цюрих — это понтовая деревня. Мужчины-швейцарцы, почти все, исключительно красивы. Немудрено, что швейцарских гвардейцев так любят в Ватикане.
21 октября
Сегодня, когда я сидел в библиотеке, мне показалось, что в город пришла хорошая погода, светит солнце, и что я даже смогу, если сильно постараюсь, увидеть на горизонте Альпы. Я забросил книжки и поспешил прочь из библиотеки к смотровой площадке у университетской столовой. Вышел и попал под ливень.
22 октября
Сегодня в университетской столовой обнаружил русскоговорящую компанию из коротко стриженого еврея лет сорока, блондина средних лет с приплюснутым носом, в белых брюках и черных носках, и четырех девиц. Сперва блондин забил стол на террасе у столовой. Сегодня была прекрасная погода (+22 °C, солнечно, с террасы прекрасный вид на город и синеющие вдалеке Альпы). За столом уже сидел я, но было еще много свободного места, блондин начал звонить своим товарищам по сотовому и махать руками, а если швейцарские студенты хотели сесть на свободные места, он начинал кричать: найн найн безетцт зеке персонен! Потом он куда-то ушел, и в это время пришли два швейцарских студента и спросили меня, нужны ли мне свободные стулья, я сказал, что нет, и швейцарские студенты забрали три стула. Потом блондин привел с собой целую компанию, а когда увидел, что не всем хватает стульев, посмотрел на меня страшным взглядом, девушки разбрелись в поисках стульев, потом вернулись, расселись за столом и принялись обсуждать насущные бытовые проблемы. Еврей молчал. Одна девушка сказала, что она купила филе рыбы — рыба была вся была непонятно в чем, в какой-то крупной соли, девушка счистила соль и сварила рыбу. Когда рыба сварилась, то оказалась совсем несоленая. А вроде бы норвежская форель. После этого блондин с приплюснутым носом вспомнил, как они с Андрюхой захотели пива и купили себе сушеную рыбу, и рыба была такая жесткая, что никак не ломалась, и ножом они ее резали, и ножницами кромсали, но ничего не отламывалось. Потом они ее кое-как поломали и запихнули в банку с пивом, размочить. Поставили в холодильник, забыли, и сушеная рыба испортилась. Странно, что у них нет тут азиатских рыбных рынков, как в Берлине, сказала еще одна девушка, я так привыкла в Берлине к азиатским рынкам, там такая отличная рыба, и дешевая, и для варки, и для жарения, а у них тут так все дорого, а если рынок, то только сырный, и сыры там ужасно дорогие и воняют престрашно.
Наконец я доел свои макароны и решил пойти в библиотеку, но выяснилось, что одна из барышень поставила свой стул на ремень моей сумки, и тогда я выдавил из себя по-русски: извините, ваш стул придавил мою сумку.
Потом гулял по городу, светило солнце — и в воздухе, несмотря на осень, была весна. После работы люди сидели на свежем воздухе, грелись на солнце, чем ближе к ночи, тем становилось теплей.
В библиотеке страшно. Книги находятся в двух огромных подвалах, куда надо спускаться самому. В подвалах обычно ни души! Только книги и электрический свет, как в прозекторской.
24 октября
Сидел поздно вечером на скамейках на берегу озера, и ко мне подплывали лебеди за кормом. Но корма у меня для них не было, и лебеди уплывали обратно. Ночью в городе намного лучше, чем днем.
25 октября
