Сегодня я испытывал пугающее чувство — чувство ужаса, бессилия перед жизнью. Стоя на скользкой остановке, я даже подумывал о том, чтобы столкнуть одну крайне неприятную старушку под трамвай, сымитировав несчастный случай, и лишь бесконечное человеколюбие не позволило мне совершить злодейский поступок. Я смотрел на московских студентов, которые ходят в мороз без шапок, и думал о том, что швейцарские студенты красивы, но зато московские — сильные и выносливые, потому что только потомки тех героев, которые двести лет назад, лютой зимой 1812 года, освободили Европу от Наполеона, и шестьдесят лет назад — зима тогда была еще холодней, чем в 1812‑м, — от фашистов, могут ходить в мороз без шапок и не мерзнуть.
В понедельник меня очень возмутил нарциссизм Дениса. Он сказал, меряя новые рубашки, ах, почему сейчас не лето! Такие хорошие рубашки, так хорошо сидят, так удачно подчеркивают мою прекрасную мускулатуру, а придется надевать еще свитер или пиджак — ничего не будет видно! А почему ты такой печальный? А я не печальный, я — завистливый. У меня нет прекрасной мускулатуры, поэтому я молча стоял, опершись о дверной косяк, и завидовал.
Когда я гуляю при лунном свете, предо мной всегда неизменно встает воспоминание о покойниках, и ощущение смерти и того, что будет за ней, охватывает меня. Мы не исчезнем, — продолжала она проникновенным голосом. — Но свидимся ли мы вновь, дорогой мой? Узнаем ли друг друга? Что вы предчувствуете, что скажете вы?
— Ах, — произнес я, протягивая ей руку, и глаза мои наполнились слезами. — Мы свидимся! Свидимся и здесь, и там!
Ночью у меня случился жуткий приступ желчекаменной болезни. Ночь была ужасной. Вся ванная заблевана. Думал, что умру. У меня кружилась голова, меня посещали биззарные видения.
Утром проснулся: у кровати стоит бутылка с минеральной водой, а я даже и не помню, как я ее купил.
Когда организм отравляет сам себя — это ужасно. В такие моменты жизни очень хочется сочувствия ближнего. Собрался, поехал за сочувствием. Мне посочувствовали. Пора возвращаться домой.
Он пошел меня провожать. На улице противный мокрый снег прямо в лицо; я в старой зеленой куртке с обтрепаными рукавами, обмотанный розовым шарфом. Поднял капюшон, похож на уебка. Стоим, ждем автобуса. Он говорит:
— Погода-то какая мерзкая. Так противно на улице. А тебе еще целый час, даже больше домой ехать. Хочется?
— Конечно, не хочется. А что делать? У тебя же ведь не переночуешь.
— Конечно, не получится. Мне завтра на работу в семь утра вставать, а тебе во сколько?
— Ну, мне к двенадцати к врачу.
— Вот видишь. Так что ты лучше это, поезжай домой, выспишься.
— Угу.
— Давай, протру тебе очки, а то ты наверное ничего уже не видишь, и пойду-ка домой, а то противно стоять.
Вчера ночью я снова думал о смерти, прислушивался к тому, как бьется мое сердце, и думал о том, что прислушиваться к своему сердцу — это одно, а слушать, как бьется сердце другого человека, конечно, интересней; потом я надел чистую пижаму, и мне стало казаться, что я плыву на лодке по озеру, а потом приехала мусороуборочная машина и стала греметь под моими окнами, и я стал думать, это как же такое возможно, чтобы в половине шестого утра, в воскресенье, мусороуборочные машины так ужасно грохотали под окнами?
Сегодня утром я сдавал кровь из вены, и то ли медсестра неаккуратно проткнула мне вену, то ли еще что: я вышел из процедурного кабинета, сидел в коридоре. Пятнадцать минут, а может и больше. Согнув левую руку, как положено, и совсем не смотрел на нее, я боюсь смотреть на дырки, а потом мимо прошла женщина и сказала: ужас. Я посмотрел и увидел, что рука у меня вся в темной крови красивого цвета, и кровь медленно, тонкой струйкой стекает по локтю и капает на брюки и ботинки. Я сунулся в первый кабинет, который был рядом, мне сказали, что надо идти в соседний, в соседнем меня послали в другой кабинет, и так я ходил по этажу, пока мне наконец не залепили вену пластырем, перевязали, я пошел отмываться. Стоя в больничном туалете перед зеркалом, я смотрел на себя, перепачканного собственной кровью, и думал, что кровь — это сила, вот сейчас, думал я, я себе нравлюсь, я выгляжу хорошо. Мне было странно оттого, что кровь вытекала, а я даже ничего не почувствовал. И еще замшевые ботинки жалко.
Всю прошлую неделю ложился спать в восемь–девять часов вечера. Просыпался обычно, когда еще не было и семи утра. Наверное, это природа подсказывает мне, что надо идти работать дворником.
Сьюзан Зонтаг тоже умерла.
Видел вчера в темноте овчарку, которая собирала жестяные банки из-под пива и т. д. и приносила их хозяйке, стоявшей с большим мешком. Овчарка кидала банку к ногам хозяйки, хозяйка топтала банку, чтобы она стала плоской и потом кидала в мешок. Вот так зарабатывают себе на жизнь современные собаки.
По телевизору сказали, что из-за землетрясения в Азии земля стала двигаться быстрей, и сутки стали короче на секунду. Ну не чудо ли?
