В два часа началась процедура вручения диплома заочникам. Меня всегда заочники интересовали, а за эту весну я еще и прочел человек двадцать-двадцать пять прозаиков и несколько драматургов. Опять убедился, что они крепче нашего очного молоднякаи им есть что сказать. Я заочникам симпатизирую, я и сам был заочником. Решил, что надо бы подарить им по книге «Власть слова» из запаса, который мне достался от «Литературной газеты». Большинство, как и бывало, уедут к себе на родину, начнут вести какие-нибудь курсы или студии. Вот тут-то книга с массой советов и суждений об искусстве прозы им и пригодится. Что-то подобное я говорил в своей речи на вручении дипломов. После меня говорили еще М. П. Лобанов и С. Ю. Куняев.
Наверное, больше года я не был в актовом зале. Вдоль стен повешены картины и портреты кого-то из современных, не самых плохих, но и не лучших художников-реалистов. Приглядевшись к этим произведениям искусства, я просто ахнул. Прямо передо мной, над сценой и кафедрой висел портрет нашего ректора. Приглядевшись к другим лицам, я обнаружил здесь и его сына Федю. Какая-то фамильная галерея. Все ничего, если бы портреты были лучше и мастеровитее написаны. Я люблю произведения искусства, а не скоропись. Надо бы разузнать откуда появился такой шустрый реалист.
Всей церемонии мне увидеть не пришлось. Еще раньше я договорился с Е. Я., что приду к ней ровно в три часа и кое-что подиктую. Волновали меня в первую очередь дневники, надо было ответить и на письмо Вере Константиновне. Монографию ее прочел, но были соображения и замечания. Как она это примет, не знаю. Также надо было еще махнуть характеристики на свой семинар. Все это я не спеша диктовал, а тем времени забегала лаборант, сообщая, что заочники собрались в 23-й аудитории и требуют меня. Часа через полтора я все закончив и, накинув пиджак – ах, какой был жаркий день! – пошел в аудиторию.
Я еще никогда не слышал таких аплодисментов и приветственных криков. Так кричат только Аршавину или Алле Пугачевой. Мне даже было чуть неловко, за столами сидели многие наши преподаватели и ректор. Я даже сказал: «Ребята, не надо так громко. Не вызывайте ко мне дополнительное недоброжелательство начальства». Шутку поняли, тут же мне поднесли и рюмку с суворовской закуской – лук с салом на куске хлеба, а потом и памятный подарок – большой и тяжелый парусный корабль из оникса с часами в виде штурвала и надписью на металлической пластинке. Слова знакомые, из Пастернака: «Привлечь к себе любовь пространства. Услышать будущего зов». Очень лестно и трогательно. Потом, особенно девчонки, все время ко мне приставали, чтобы я с ними сфотографировался.
После всех этих треволнений еле-еле приплелся домой. Принялся писать Вере Константиновне.
«Дорогая Вера Константиновна!
Естественно, я получил Вашу посылку и прочел. У талантливого человека не может быть неталантливой работы, я бы даже сказал, что эта монография, лучшее из того, что Вы написали обо мне. Но, тем не менее, у меня есть замечания.
Лучшая часть – последняя лингвистическая, снабженная обильным цитированием. Мне показалось менее интересным, даже несколько вялым само начало. Думаю, связано это с тем – говорю здесь уже не как автор, а как литературовед, – что Вы недостаточно высветили общественное значение Дневников. Не объяснили причину, почему они так читаются, почему стали некоторым событием в литературе, почему при всей громаде изданного в этом жанре, их каким-то образом заметили. Частично эту проблему Вы намечаете в конце монографии. В начале же, почти лишенный информационного повода, читатель недоумевает – чего собственно городят сыр-бор…
Я не буду продолжать тему дальше, но остановлюсь на главе, которую Вы назвали «О чем не будет написано». Дело здесь не в еврейском вопросе – вообще, мне кажется, этот вопрос Вы в моей интерпретации воспринимаете как-то очень робко, даже по школьному… Я уже Вам писал, а может быть, послал книжку, сложившуюся как результат моей переписки с Марком Авербухом. В «Литературной газете» напечатано замечательное предисловие к ней известного критика Е. Ю. Сидорова. Вот там все очень точно объяснено. Конечно, и Ваша монография может обойтись без этого, но в том же разделе Вы пишете, что не хотите рассматривать заметки, которые я написал для «Труда». С одной стороны – это справедливо. Неужели Вы думаете, что я включал бы в «Дневник» эти заметки и вообще осложнил бы «Дневник» довольно многочисленными вставками посторонних текстов, если бы не понимал, что из всего этого разнохарактерного материала создается социальный и культурный
Еще раз повторяю, что книжка мне понравилась, что она интересна и, если ее чуть усилить вначале, она будет с любопытством прочитана филологическим сообществом.
