Конечно, в день, когда я волочил босые ноги по асфальту, когда днями и ночами горевал о своих близких, я хотел убить каждого, кто имеет хоть какие-то родственные связи с Козловым. Но тогда меня переполняли эмоции, но, как известно, эмоции все равно что вода в стакане — рано или поздно испарятся, исчезнут. Сейчас же эмоций во мне на донышке. Возможно, еще через несколько дней, недель, месяцев, лет я превращусь в безэмоциональный сухарь, от которого в свою очередь останутся только крошки, да и те сметут веником и выбросят в мусорное ведро.
— Понятно. — Вика повесила нос. — Все понятно.
— Вик, я правда не знаю.
— Проехали.
Она хотела было уйти, или только сделала вид что хотела, как Витька метнулся к ней и усадил рядом со мной. В ту секунду он показался мне намного старше ее, даже не матерясь. Казалось, своими ручищами он продавит ее плечи, но только казалось. Ее рыжие волосы коснулись его рук, и он бережно поправил их. Одну прядь уложил за ухо. Тогда я впервые заревновал.
— Вика, — смиренно, глаза в глаза, обратился он к ней, — не дуйся, а то лопнешь, как воздушный шар, набитый взрывчаткой. Бу-ба-ба-ба-бах! — Витя по-каскадерски отпрыгнул, словно от нее действительно исходила взрывная волна, приземлился спиной на картонный пол, порвал промеж ног штаны и вместе с этим пукнул. Не специально.
Мы рассмеялись.
Витька покраснел.
Мы сделали вид, что не чувствуем запаха, и в усмешке переглянулись. А запах был. Еще какой запах! Запашище!
Вика придвинулась ко мне, коснулась рукой. Обняла. Поцеловала в шею.
«Стрелка компаса» приподнялась.
Над головами послышались громкие шаги.
— Я не дуюсь и не обижаюсь. Правда, — сказала она.
— Тсс! — Витя приложил палец к губам и посмотрел в потолок.
Мы его поняли.
— Просто… м-м-м… как бы правильнее выразиться… — Вика перешла на шепот. — Я… я… я напугана, Илья. Я… Ты… ты еще совсем ребенок…
— Ты боишься меня?
Она положила руку мне на колено. Я почувствовал ее тепло даже через толстую материю джинсов, одолженных Витей неделями ранее. Он не сказал, где взял их, а я не стал спрашивать. Выглядят они новыми, но, скорее всего, с помойки. Главное — не ворованные!
— Отчасти… Я переживаю за твое состояние. Тебе пришлось через столько пройти, многое потерять, даже убить… — она шлепнула себя по губам и виновато посмотрела на меня.
— Все верно, Вик. Все верно. Мне пришлось убить Полю и устроить пожар, в котором погибли родители.
— Извини, что затронула эту тему.
— Ничего страшного… для меня. А вот для тебя…
— Илюш, я знаю, ты не сделаешь мне ничего плохого. Я лишь хочу сказать, что…
Она не могла говорить, ей тяжело это давалось. Она не хотела оскорбить, нагрубить, задеть меня. Благо, Витька помог и продолжил за нее:
— … что маньяками становятся в детстве. Это она имела ввиду. Я же правильно понял?
Она кивнула.
— Понимаешь, я не хочу видеть тебя таким же маньяком, как и того… ну этого… ну вы поняли. — И мы поняли. Она имела ввиду того чокнутого, с которым расправились еще прошлым летом на Холме Восьми Валунов. Я тебе немного о нем рассказывал, Профессор. — Я не хочу видеть тебя таким в будущем. Я не хочу этого. Ты не такой человек. Мне грустно, печально, противно осознавать, что Я втянула тебя в это, в месть Козлову.
— Он сам себя в это втянул. Он — конченный урод, который должен гнить… не в могиле — в бочке своего же дерьма на городской площади, на виду у всех! — завелся я.
— Тсс! — приглушил меня Витя и ткнул пальцем в потолок: хромые шаги Аварии стали отчетливее. — Он точно над нами. Тсс!
Я затих.
Вика продолжила шепотом:
— Именно такого Илью, какого я только что увидела — яростного, гневного — мне больше видеть не хочется. Ты добрый, не сомневаюсь, умный, отзывчивый, ласковый и прочее, и тому подобное, и всякое такое, но, — «но» она позволила произнести чуть громче шепота, — не неадекват, не псих, не ненормальный. Ты уже просидел… прожил, не выходя на улицу, словно отшельник, с месяц, и это мне ой как не нравится. Илья, только пойми меня правильно… — Глаза ее начали наворачиваться слезами, и через мгновение слезинка прокатилась по щеке, оставляя на ней темный ручеек от туши или чего-то такого. Я, Профессор, не особо разбираюсь в косметике. — Я считаю виноватой себя.
Я долго не решался, стеснялся, но все-таки переборол и себя, и некий страх и обнял ее. Дотронулся губами до ее уха, кончиком оттопыренной «стрелки компаса» — до локтя, и прошептал:
— Ты не причем, Вика.
— Еще как причем.
— Нет, — настоял я. — Если тебя это устроит, мне нисколько не нравится и не нравилось тут отсиживаться, как ты сказала, отшельником. Я делал и делаю это лишь от того, что так было и есть нужно.
— Ну почему же? — теперь не сдержался Витька. Он сел на пол, скрестив ноги и обнажив через дыру в штанах синие трусы с красными паровозиками. Вылупившись, повторил: — Почему?
