Конечно.
СИЛЬНО ЛИ ОНА УДИВИТСЯ
КОГДА УВИДИТ ТВОЮ ШАВКУ СО ВСПОРОТЫМ БРЮХОМ
НАСАЖЕННУЮ НА ТВОЙ ЧЛЕН
А
Очень сильно удивится.
Спасибо.
Да.
Ты убьешь меня?
Я подхожу тебе?
Тогда убей меня, потому что сам я это сделать не смогу. Мне надоела эта жизнь, полная дерьма и смрада, и беззубых телок, выглядящих старше моей покойной матери, дающих в рот за бутыль одеколона, которую сами же и покупают. Дают, так сказать, за компанию со мной. Да и сам я далеко не Бред Пит. Мое лицо — скорее рыло, которое в потемках едва ли отличишь от грецкого ореха или от гнилого апельсина. У меня и ноги-то гниют. Желудок сгнил давно. Мысли путаются. Вечером, нажравшись этого пойла, я мечтаю завязать к следующему утру, а утром уже попрошайничаю на еще один флакон. В основном не получается, поэтому и приходится скидываться, составлять компанию беззубым уродинам, берущим в рот мою висюху. Не о таких мымрах я мечтал. Не к такой жизни я шел. Я должен был стать директором какой-нибудь фирмочки, на худой конец — бухгалтером, а не бомжом, живущим на объедках этого жлоба в золотых цепях, Рубина.
Ты убил его, это я знаю. Ты убил и Марину. Я видел рыдающих родственников, когда ее выносили из подъезда. А еще, мне кажется, я видел и Илью. И с друзьями, и без, когда он тоже скитался, бомжевал. Знаешь, у бомжей вроде меня много времени для наблюдений, особенно когда нет пойла.
Теперь я хочу, чтобы ты убил меня, бомжа, у которого из недвижимости только больные ноги да еще
В прошлом году, по весне.
Тогда ты исполнишь мое желание? Ты убьешь меня?
Спасибо на добром слове.
Здравствуйте.
Мне что ли тоже немного осталось?
Стало быть, не буду.
Познакомимся?
Мне нравится это имя. Профессор, стало быть.
Рассказать о себе?
Я не верю в эту писанину.
Ты называешь меня по имени, но Генри, хоть и мое, но не настоящее имя. Его мне дали еще в детстве — как прозвище что ли, — и оно прилипло навсегда. По паспорту, утерянному в далеком две тыщи восьмом, я — Хопов Гена, девяносто первого года отроду. Думаю, теперь об этом ужо мало кто знает. Теперь мало кто помнит Генку из седьмого дома. Теперь кто со мной контактирует, знает только Генри со свалки. «Привет, Генри. Как дела, Генри. Есь чо нового, Генри?» и все в таком духе. Да и общается со мной только свалочный персонал да бомжи, которым я иной раз позволяю выносить ценные, на их взгляд, вещички да обглоданную охранниками просрочку из продуктовых. Я и сам своего рода охранник. Внештатный.
Впервые на свалке я побывал еще ребенком. Сейчас она зовется по-умному — полигон ТБО, — но для меня ее название неизменно.
Мне было лет девять-десять, и моим друзьям столько же. Мы катались на велосипедах, и кто-то предложил съездить в Канавки, поглазеть на мусорные горы и на тракторы. Кажись, предложил это Вадик, у его родителей тогда в Канавках был сад.
Тогда на свалке не было охраны, не было даже заборов — только лес да заросли травы, мешающие первооткрывателям вроде нас познавать тайные места. Тогда свалка была минимум в десять разов меньше нынешнего полигона ТБО, но все равно была раздольем для ребят, ковыляющих по ее развалинам.
