— Да, — произнес Авария. — В тот день было много новорожденных, но мой отец, общаясь с телевизором, говорил именно про Илью.
— Про меня…
— Ага. И ты знаешь почему.
— Из-за памяти…
— «Когда он был в моих руках, — говорил отец в твой день рождения, в свой последний вечер, — смотрел на меня глазами если не десятилетнего, то минимум пятилетнего ребенка. Готов спорить, он понимал все, о чем мы говорили в палате, а пищал только от того, что так было нужно. Пищать в его возрасте — правильно». «Неужто так оно все и было?» — спросил я. «Не иначе, Андрейка».
— Думаешь, Илья каким-то образом причастен к смерти твоего отца, или это был суицид? — Спросила Вика, не на шутку встревожившись.
Авария посмеялся.
— Сейчас точно нет, но…
— Но?
— Но поначалу я был в этом уверен на сто процентов. Я винил новорожденного. Тогда мне было пятнадцать лет. К своим пятнадцати я уже успел насмотреться фильмов ужасов. Я всерьез думал, что ребенок, побывавший в руках моего папы, был ребенком Сатаны, если не новым Сатаной. Вечным дьяволом.
— Да уж… Я, конечно, многое о себе думал, но чтоб такое…
— Через несколько месяцев поисков, — продолжил Авария, пропустив вздохи Ильи, — я узнал имя ребенка. Медсестра, которая в тот день работала с папой, сказала, что первого апреля родилось много детишек, но роды мой отец принимал только у одной женщины.
— Зачем ты меня искал?
Авария взглянул на часы. 19:23. Поляна пуста.
— Хотел посмотреть на тебя. В твои глаза. Хотел убедиться, что папа не сошел с ума.
— Удалось?
— Да. Твоя семья прогуливалась по Джона Рида. Ты был на руках своего отца. Смотрел на меня как на старого знакомого.
— Быть не может. Я бы тебя запомнил.
— Видишь ли… Ты не мог меня запомнить, уж мое лицо — точно. Тогда я подрабатывал, где только мог. На Рида только-только открылась аптека. Хозяину требовались разносчики листовок. Мне уже было шестнадцать, поэтому меня взяли с разрешения родителей.
— Кто были твоими родителями? — спросила Вика.
— Никто. Они же умерли. Родственников у меня больше не было, а государство почему-то позабыло о несовершеннолетнем сироте. Поэтому я сам себе был родителем. Сам себе написал записку для хозяина аптеки от имени мамы. Подпись подделал, да и она не нужна была вовсе. Записка была чистой формальностью.
— Кажется, я начинаю понимать, — произнес Илья, роясь в памяти. — Кажется, я тебя вспомнил.
— Твои догадки?
— Синие ноги, синие руки, белое тело, черные очки…
— Бинго! — Авария хлопнул в ладоши. — Память у тебя отменная.
— О чем это вы? — появился Витя.
— О ростовой кукле, — пояснил Илья. — Он был ходячей пилюлей. Зазывал прохожих в новую аптеку.
— Аптеку? — усомнился Витя. — Ее я помню… знаю, а пилюлю — нет.
— В той аптеке я не проработал и трех месяцев, да и вряд ли бы ты, Витя, запомнил пилюлю. Тебе тогда и года не было, как и Илье.
— Теперь я еще больше от тебя в шоке, — сказала Вика Илье.
Илья сглотнул.
Авария вновь посмотрел на часы. 19:40. «Пора бы начать собираться, время летит быстрее ветра».
Извинившись, он встал из-за стола и прошел к шкафчику, скрывающемуся за стеллажом с металлическими банками. Там он переодевался. Малышня не могла его видеть, а вот слышала прекрасно.
8
Я понимал, что вот-вот наступит очередная черта, которую пересечет Авария — и все, пиши пропало. Я изо всех сил пытался забраться в его безмозглую черепушку, да тот дурацкий бункер, выстроенные его дедом полвека назад, действовал, как микроволновка — на запертый в ней телефон. Мои сигналы не то что не могли выбраться за его пределы — они гасились уже внутри меня. Недосягаем был даже Илья.
Тогда-то я и подумал, что этот выродок не так глуп. Обвел меня вокруг пальца и тщательно оберегает то, о чем знает.
Я был в западне, и все, что оставалось — сохранять надежду на его промах.
9
— Когда я тебя увидел, понял, что мой отец был прав, а слова его — чистейшей воды правда. Твои глаза… они были… Они были такими же, какие я вижу сейчас. Глаза взрослого человека. Осознанный взгляд. Не знаю, видели ли это твои родители, понимали ли они, что их младший ребенок особенный. Чувствовали ли они. Быть может, они знали… — Авария запрыгал и едва не упал, чуть не повалив за собой шкафчик. Он успел схватиться за его открытую дверцу. Был виден его голый торс. — Все норм.
— Я маскировался, почти как маскируюсь сейчас. — Илья снял парик, понимая, что сидеть в нем уже бесполезно. Очки же он оставил на носу, видеть нужно все. — К месяцу отроду я уже умел разговаривать, да только глядя на хнычущих ровесников, подражал им. Я хорошо скрывался, полагая, что так будет лучше для меня. Выделяться нельзя.
— Но ты выделялся. — Авария застегнул ширинку. — Для меня. Я следил за тобой. За твоими родителями. Я… Я…
— Что?
— Я хотел тебя убить.
Нависла гробовая тишина. Слышно было только шум застегивающихся пуговиц на груди Аварии и скрип болтающейся на петлях дверцы шкафчика.
