Этим и занимался. Визуализировал так интенсивно, что чуть не просмотрел происходящее в реальности. Если бы не резко прекратившаяся музыка, я бы так и простоял с пеленой на глазах и не увидел того, что увидел.
В автомобиле директорши за рулем сидела сама директорша. «Я что-нибудь придумаю» завела автомобиль, накинула ремень безопасности и прежде чем пристегнуться, повернулась к Игорю. Что-то сказала ему. Он дотронулся до ее губ указательным пальцем. Затем рукой охватил ее грудь. Они поцеловались. Не в щечку. Сильно поцеловались. Со слюнями. Я частично видел их языки…
Меня могло вырвать, но я терпел. Рука сама лезла за телефоном, чтобы заснять все это. Телефон подставил меня своей севшей в ноль батареей. Закон подлости! Мог получиться отличный компромат. Обидно, что видеозапись сохранилась не на карту памяти, а только в моей голове. Да, я мог рассказать об увиденном кому-угодно, да только кто поверит в россказни семилетнего паренька? Вот и я так думаю. Я даже Витьке боялся рассказать об этом, а Вике — тем более. Но все равно расскажу… Обо всем по порядку.
С подступившей к горлу тошнотой и севшим телефоном в руках я проводил сладкую парочку, а они посмеялись надо мной свистом покрышек об асфальт. За автомобилем было не угнаться. Так и порушились мои планы о слежке в тот день за Игорем.
А вот вчера произошло самое интересное. Ну как вчера? В школе-то все было то же самое, что и днями раньше, только все рваные, изрезанные, изрисованные, исплеванные плакаты «лучшего ученика» заменили новыми, а этим новым к концу занятий досталось не меньше старых. И в этом я точно так же принимал участие. По твоему совету вместо лезвия от канцелярского ножа взял складной нож. С ним действительно безопаснее. Меньше вариантов пораниться. Спасибо за совет.
После занятий Козлов снова сел на заднее кресло автомобиля директорши — и все как под копирку. Даже мой телефон снова был разряжен… не снова — все еще. Я не удосужился поставить его на зарядку. Раскис. Замотался. Но кое-что я все-таки решил изменить: после свиста шин не пошел домой, а остался у школы… и не зря.
Мерседес «я что-нибудь придумаю» появился на парковке спустя двадцать три минуты после эффектного исчезновения. Игоря в нем уже не было. Директриса кнопкой на брелоке включила сигнализацию, посмотрела на свое отражение в боковое зеркало заднего вида, прихорошилась, поправила бюстгальтер и направилась в школу.
Более ждать смысла не было.
Вечером я хотел позвонить Вике, рассказать ей все то, что нарыл на Козлова, нарыл на ВР, но никак не мог себя перебороть, не мог заставить. Стеснялся. Писать СМС тоже не хотелось: разговором описать ситуацию легче… и сложнее. «Утырок, болван, сыкло, тряпка!» — называл я себя каждый раз, нажимая на зеленую кнопку вызова и мгновенно сбрасывая красной, пока еще не начинались гудки. «Не сейчас. Позднее. Когда позднее? Сначала поем. Нет, сначала дождусь родителей. Как только Поля перестанет громко слушать музыку, обязательно позвоню! Надо сделать уроки. Почему родители еще не дома? Она не ответит. Она ответит, просто дождись гудков…»
Из раза в раз я начинал и заканчивал вызов, придумывая все новые оправдания. Я переделал все свои дела (их не так уж и много: прибрался, почитал, перепроверил домашнюю работу), а время тянулось, и день никак не заканчивался, словно только и ждал, когда стеснительный мальчуган осмелится позвонить своей… Кому? Любви? Нет. Или да? Подруге? Знакомой? Скорее случайной встречной, по сути — никому. Тогда почему я убиваюсь по этой «никому»? Почему? Да ведь мы с ней даже не виделись. Общались только по телефону, а общение в школьном туалете вообще нельзя назвать общением. Да, я видел ее глаза, да, она видела меня в полный рост, и что с того? Даже если мы с ней тогда вели живой разговор, то он ничем не отличался от телефонного.
«Как себя заставить? Илья! Да, я это тебе, мелкая ты гнида, — продолжал общаться я сам с собою. — Разбрасываясь словами из трех букв с «у» посередине, ты считал себя взрослым, а сидя под столом, прикрывшись еще и стулом, ты, как дитя малое, впадаешь в ступор, теряешь достоинство, теряешь свою взрослость и растешь в обратную сторону. Такими темпами, Илья, ты станешь всего лишь мыслями своих родителей о планировании ребенка».
Я ударил себя по щеке — два раза. Этих ударов хватило, чтобы дурацкие, искривленные мысли запутанного разума улетучились. На смену им приходили новые. Я продолжал бить по щекам, пока не покраснели ладони. Щеки же горели так, что на них можно было зажарить яичницу, расплавить свинец. В ушах звенело.
Время тянулось.
Я прятался под столом от самого себя с закрытыми глазами, опустив голову в колени и прижимая их руками к своей груди. Мне было себя жалко.
