– Вот смотри, артиллерия: я их всех не один год знаю. Не один гекалитр водки вместе выпит, не на одну операцию вместе ходили. Я их жён, детей прекрасно знаю и они меня. И я их убил, из-за этого трусливого капитанишки. Как я вернусь обратно? Как им в глаза смотреть буду? Майор, пойми, у меня сейчас только один выход – это смерть в бою. Но перед этим отдай мне капитана и мне легче умирать будет. Отдай, я прошу…. Вот такие дела.
Мы молчали, поглядывая на ряд блестящих коконов, к которым санитары подгоняли ГАЗ-66, готовясь к погрузке. Молчали, прекрасно понимая – ничего капитану не будет. Люди из-за него погибли, а ему ничего не будет. Ну, возбудят уголовное дело. Ну, доведут его до суда и любой, даже самый захудалый адвокатишка, защищая миномётчика, легко выиграет процесс.
Ну, напился офицер. Ну, струсил. Но ведь он лично никого не убил. Чего майор полез корректировать огонь миномётной батарее? Почему не перенёс атаку? Почему не вызвал нового корректировщика? Ведь тогда бы новый артиллерист правильно скорректировал огонь по боевикам и атака успешно закончилась и всего вероятней без потерь со стороны ОМОНа. Максимум что грозит сейчас капитану – это увольнение из армии. И всё.
Парадокс, но полномасштабные боевые действия сейчас проходят в мирных условиях. Вот
если бы на момент боевых действий наше руководство набралось мужество и на территории Чечни или региона объявили бы «военное или чрезвычайное положение», то тогда бы по условиям военного времени капитана за трусость быстро бы приговорили к расстрелу, что заставило бы многих задуматься. Да и в условиях военного или чрезвычайного положения порядка в войсках было бы гораздо больше.
Высказав сочувствие другу и решив ряд вопросов по артиллерийскому взаимодействию, я выехал к себе. В кунге лежал бледный Чистяков, болезненно поблёскивая глазами.
– Борис Геннадьевич, в мед. части разрезали ногу, но остатков осколка не нашли. А чувствую я себя всё равно очень худо.
– Ладно, Алексей Юльевич, лежи отдыхай – ты это заслужил, – я похлопал Чистякова по плечу и тоже прилёг на свою кровать, немного подремать.
После обеда и до вечера дежурил на ЦБУ: принял приказание завтра выехать на высоту 284.4 и оказать помощь артиллерией в зачистке Старых Промыслов ВВэшникам.
* * *
Встали опять рано – в 4 часа утра. В шесть были на высоте. Прямо за нами подъехали ВВэшники со своим командиром бригады полковником Турковским. Расположились в окопе, обращённом в сторону Грозного, а так как КНП было маленькое, узкие проходы и небольшие ячейки, я быстро с ориентировался и занял левую большую ячейку, бойцы расставили приборы, провели связь и через десять минут мы были готовы к работе. Рядом со мной расположился со своими приборами и разведчиками командир третьей миномётной батареи Марат Беляев, а у ВВэшников наоборот что-то не ладилось и Турковский постоянно орал в радиостанцию, отдавая те или иные приказания. КНП постепенно наполнялось военным людом. Появился Малофеев, сразу же взгрел комбрига, после чего тот ещё больше засуетился, а я воспользовавшись паузой, стал рассматривать окрестности и окраину Грозного.
День разгорался и, судя по чистому небу, ожидался хорошим и тёплым, как и предыдущий. Так и случилось: неожиданно быстро поднялось солнце, пронзив своими лучами чистый воздух и осветив частный сектор перед нами и окраины Старых Промыслов. Развернув карту Грозного большого масштаба, углубился в её изучение, изредка разглядывая окрестности в оптический прибор и сверяя карту с местностью передо мной.
В метрах ста перед окопами, внизу, огибая высоту, проходила асфальтная дорога, уходящая в частный сектор в пятистах метрах от нас. Там она уже называлась улицей Алтайской. Правее улицы виднелся комплекс приземистых зданий, красного кирпича промышленного вида, окружённых двухметровым бетонным забором. Их мы сразу же окрестили: ориентир номер один – «Пентагон». Правый край «Пентагона» переходил в зелёнку, шириной метров триста.
Одним краем она упиралась в парк вокруг помпезного стадиона, а дальний от нас край её выходил уже конкретно в Грозный – опять в частный сектор.