Мой дорогой дневник. Целых восемь месяцев я не брала тебя в руки. Всё ждала лучших дней. Хорошие дни ещё не пришли. Но я жива, жива моя дорогая дочурка, мама и все близкие, родные. Конечно, кроме папульки и тёти Сони, которая умерла при эвакуации из Ленинграда.
Сегодня я ответственный дежурный при Дуниловском предприятии. И решила я опять писать. Это всё же развлечение. Сегодня исполнился ровно месяц, как я работаю здесь счетоводом при расчетном отделе.
Расскажу некоторые моменты из моей жизни за эти прошедшие 8 месяцев.
2 февраля 1942 года уехали в деревню хозяева той квартиры, в которой мы жили, то есть две тёти (Клаша и Кока) и двоюродный братишка Боря. Остались я, мама, сестра Лида и моя милая дочурка. Боже мой! Сколько пришлось перенести за этот сравнительно небольшой период времени! Мы страшно голодали. Запасы, которые были предназначены для дочки, все иссякли. Она сидела на одном хлебе и супе-воде. Кашу не из чего было варить. Милая моя крошка, ты героиня, что вынесла все невзгоды! Сколько ты голодала и как голодала!
О нас уж я не говорю. От того несчастного куска хлеба, который на нас получали, и то всё обламывали, ведь она маленькая и защитить себя не могла. А у нас, у взрослых, голод был сильнее всех других чувств. Или, вернее сказать, он заглушал все человеческие чувства – совесть, жалость к ближнему и всё другое. И даже я, мать своей милой крошки (да простит мне Бог!) откусывала иногда от её доли.
Больше всего на свете меня мучило, когда Ритуська просила «хеба», маленький кусочек «хеба» или каши. Душа у меня в те минуты выворачивалась наизнанку. Я плакала, страдала, а иногда… била её за то, что она просила есть, так как у меня нечего было ей дать.
Когда я приходила с работы, мама жаловалась, что она всё просить есть, что её не накормить и т. д. и т. п. Это меня бесило и мучило ещё больше. Сестра упрекала, что на её крупы (она имела I кат.) моя дочь ест кашу, что мы её объедаем. И всевозможные упрёки и оскорбления мне приходилось выслушивать.
С 19 марта меня поместили в стационар при конторе, где я пробыла до 31 марта. За это время я устроила дочку в ясли. И с 28 марта по 12 июля она была в яслях на ул. Герцена, 29.
Да, много она слёз пролила за это время, да и я тоже. Каждое утро она страшно плакала и просилась с мамой домой. И её насильно оттаскивали от меня и уносили. Я шла по улице и слышала её голос. О! Лучше не вспоминать эти страшные минуты.
Приходилось её будить очень рано, в 6 часов утра. Она не вставала, кричала «Я хосю спать!». Я же вынуждена была насильно её поднимать, одевать её сонную, и бедной моей крошке часто приходилось переносить от меня шлепки. Меня считали очень злой, бесчувственной матерью. Да разве я в этом виновата?!?!!
Но скоро Риточка стала вставать без слёз. Я оставляла ей маленький кусочек хлеба с вечера, грамм 10—15. Этот кусочек делила ещё на ряд кусочков, и когда её будила, то говорила: я тебе дам кусочек хлеба. Она вскакивала сразу, как будто и не спала. И отвечала: «Да». И при этом улыбалась. Я пока её одевала и прикармливала. Полюбила она свою куклу и всё время ходила с ней в ясли. В бибику не играла (я ей купила на рынке за 80 рублей) и вообще на игрушки не обращала никакого внимания. Когда я несла её в ясли, она, увидев деревья на Мойке с распустившимися листочками, говорила: «Мамотька, смотри, вон светочки и касяются». Крошка моя дорогая, она думала о «светочках», а ей, бедной, приходилось сидёть по 12—13 часов в душном каменном помещёнии. Няни и воспитательницы говорили, что она днём не плачет и кушает хорошо. А я её и отдала в ясли только потому, что дома кормить было нечем. Но давали в яслях мизерные порции. Она приходила домой и просила есть. И причём она нам не давала покушать, вернее немножко заткнуть голодную кишку. И мы нашли «выход»… ходить за ней в ясли после того, как поедим. Какой это ужас, кошмар!
Первое время она всё плакала. Не только в яслях, но и дома. Причем ночью она нам не давала спать, и сама не спала. Всё плакала и плакала без конца. Я очень за неё боялась и даже хотела её обратно взять, так как меня испугала воспитательница, что она может стать нервнобольной. Но она стала привыкать и понемножку поправляться (она очень похудела от сильного плача).
Но вот, она заболела краснухой. Я очень перепугалась. Думала, что-нибудь опасное. Всё плакала. Во время болезни она ничего не кушала. И поэтому опять похудела. Врач из консультации назначила ей дополнительное питание. Мама каждый день ездила на улицу Глинки. Простаивала там в очереди по 2—3 часа и привозила 200 г каши, 300 г молока или соевого кефира. Риточке было достаточно этого. И даже маме кое-что перепадало. Например, она с кашкой иногда пила чай или пила кефир. Дочка заметно поправилась. В дополнительном питании потом отказали, так как ясельным детям вообще не полагалось (нам дали карточку и продлили просто по милости врача, очень я ей признательна за это).
Мама чувствовала себя очень плохо. Еле таскала ноги. Я была чуть жива. Правда, отправили меня на усиленное питание в столовую на 3 недели. Но я не только не поправилась, а даже похудела, побледнела и вообще потеряла последние силы. Так как до столовой ходить было очень далеко, на улицу Достоевского. И тогда я поняла, что никакие стационары, ни усиленное питание не воскресят, не восстановят моего здоровья. И я решила твёрдо, что надо немедленно уезжать из Ленинграда. Спасать себя, дочку и мать.
Я забыла сказать, что в феврале месяце умерла сестра мамы, тётя Соня. От голода, при эвакуации. Причём доехала до станции назначения и здесь скончалась. Умерла также маленькая двоюродная сестрёнка Наташа.
Тётушки, которые эвакуировались из Ленинграда в Ярославскую область, писали нам о том, что они сыты, и звали нас к себе. На сегодня хватит писать. Времени 22 часа 50 минут. Надо скоро передавать в Трест сводку о выполнении плана.
До скорой встречи, мой единственный бледный друг, дневник.
