Дорогой дневник, ровно 5 месяцев я не писала. Всё никак было не собраться. Сейчас на работе делать нечего, так как нормировщик уехала в Ярославль и наряды просматривать некому. Продолжаю писать воспоминания. Как я уже писала, я твёрдо решила уехать. Но меня мучила мама. Мне одной с дочкой уехать было бы трудно. И мама мне всё подчёркивала это, что я далеко одна не упрыгаю и пр. и пр. Вообще отношения стали какие-то ненормальные, натянутые. Причём так, утром она скажет, что поеду, вечером – нет. Старшая сестра всё время настаивала на эвакуации. Наконец, решили твёрдо, что едем.
11 июля пошли с мамой в военкомат и записались на 14 июля 1942 года. Начались сборы. Вещtй понадобилось многовато. Даже слишком много по сравнению с нашими силами. Но ведь всего жаль. Мама даже положила фотоаппарат, не сказав мне об этом. Управляющий мне пообещал, что если у меня будет желание ехать, то он отпустит без разговоров. Но вот это желание у меня появилось, а зам управляющего говорит, что отпустить меня не может, так как приехал зам председателя правления Госбанка Коровушкин (бывший студент ЛФЭИ; я училась на первом курсе, а он на четвертом, помню его студентом). Вид у него стал действительно наркомовский. Туленицкий пришёл к нам в сектор вместе с ним и стал меня нахваливать. Мне было не по себе. Ему, наверно, говорить больше было не о чем.
Так вот этот самый Коровушкин запретил отпускать сотрудниц, имеющих только одного ребёнка. Это был для меня сюрприз. Не отпускает ни за что! А всё тянул, тянул, что заявление моё ещё не успел рассмотреть. У меня уже всё было готово к отъезда, а расчёта не дают. Я, конечно, очень плакала. Наконец, я ему сказала, что у меня туберкулёз лёгких, о чем имеется справка (заключение врача от августа месяца 1940 года). Тогда он написал резолюцию на моё заявление: дать расчёт с условием предъявления справки.
Это было 11 июля 1942 года. 12 июля выезд. Следовательно, мне нужно было оформить расчёт обязательно 11 июля. Что же делать? Я знала, что мама ушла, и в квартиру мне не попасть. Пришлось просить у соседей клещи и топор, и взломать запор. Справка предоставлена. Расчёт оформлен. Но деньги надо было прийти и получить 13 июля.
Дядя Шура находился в с. Тытацком. Я у него была уже два раза. Что это были за счастливые дни! Он меня накормил очень хорошо. Я всё ела, ела, было тяжело, а всё хотелось есть. Какой был прекрасный суп и каша, хлеб, сахар и даже масло и селёдка. Когда я была у него первый раз, он меня еле узнал и ужаснулся, как я страшно выглядела. Врач полковой определил, что мне не меньше 35—37 лет, вместо настоящих 26. Это так я выглядела. Когда я сказала ему, что я отдала свои последние 200 г хлеба за набойки к туфлям, он назвал меня глупой и сказал, чтобы я привезла, красноармейцы починят остальные.
Это было приятно слышать, так как, во-первых, будут отремонтированы туфли, а самое главное – есть причина ещё раз приехать и… поесть.
Я забыла дату, когда я к нему ездила первый раз. Но какой это был день!!!
Дядя Шура получил посылку из Средней Азии (посылки приходили часто для Красной Армии). И он почти всю мне отдал для Ритуськи. Был тут и компот, и отливные пряники. Настоящие пряники! Конфетки, банка фруктовых консервов. Потом дядя Шура дал хлеба. Только подумать, что это всё – голодным. Какой был это Христов день, когда я приехала домой. Я была такая счастливая, что не чувствовала под собой ног. Были счастливы Ритуська, мама и я.
На этой же неделе я опять к ним поехала. Повезла туфли в починку. Было то же самое. Накормили меня всем вкусным и даже холодным мясом. Привезла с собой хлебца, который дал дядя Шура. Он пообещал послать красноармейца помочь мне переехать на вокзал. И просил сообщить, когда поедем. Мне поэтому нужно было 11 июля ехать к нему. Было некогда, но разве я откажусь от этой поездки?
Ехала к нему в третий раз. Чувствовала себя угнетенно. Мне было как-то не по себе, стыдно. Ночевала у него. Наутро дядя Шура со своим помощником должен был пойти в баню. Он сказал, что есть не хочет (странно звучит это – у голодного человека). На кухне дал распоряжение красноармейцу, чтобы принёс мне завтрак. Через некоторое время на столе передо мной стояла целая миска прекрасного густого супа. Я съела одну тарелку и больше не могла. Как я могла оставить суп, зная, что у меня сидит совершенно голодная мать, и дочка тоже голодна?!?
Я попросила разрешение у дяди взять суп с собой для мамы. Он дал согласие. У хозяйки попросила бидончик и маме привезла почти полный супа. Как была довольна мама, я не буду говорить. Само собой понятно, тем более, что она была так голодна и ела суррогатный кофе. Кроме того, я обещала завезти ужин свой (я была на рационе в конторе, то есть сдавала карточки, и нас три раза кормили в день) перед тем, как поехать к дяде Шуре. Но я очень задержалась на работе из-за получения трудовой книжки и поэтому заехать не смогла, что меня, конечно, очень угнетало.
12 июля Риточка была в яслях. Я приехала домой часов в 10—11 утра. В доме был страшный хаос. Мама укладывала последние вещи, зашивала. Я взяла посуду и пошла в банк за обедом (в выходной день давали один раз: за завтрак, обед и ужин). Удалось получить несколько порций. Я принесла домой целую банку рисовой каши, котлетки 2—3, точно не помню, компот и соевую запеканку. В общем, у нас собралось еды несравненно больше, чем в обычные дни.
В этот же день я оформила документы для отъезда. Утром 13 июля к 9 часам пошла в банк за деньгами и попрощаться с сотрудниками.
Мне было жаль расставаться с ними, особенно с начальником сектора Курицыной Ниной Александровной, с которой мы проработали вдвоём самое тяжелое время. Несмотря ни на холод, ни на голод, мы всё время работали, не пропустив ни одного дня. Она оказывала мне всяческую помощь, чтобы хотя немножко облегчить моё существование.
Например, в январе месяце она как начальник сектора была прикреплена на питание в ресторан (забыла название), где кормили хорошо и даже давали завтрак и обед без карточек. Я ей давала мясную карточку, и она для Ритуськи приносила котлетки с гарниром. Причем здесь не вырезали из карточек ни крупу, ни масло. Дочка к этому очень привыкла. И как только я вхожу домой, она сразу меня спрашивает: «А тётя Нина присьяя котьетку?» Было много горя, если я ничего не приносила.
Нина Александровна вообще замечательный человек. У меня о ней сохранились самые лучшие воспоминания. Сколько в ней человечности, добра!!! Редко теперь можно встретить подобного человека.
Да в секторе было очень много симпатичных людей. Например, Ида Моисеевна Зарецкая. Нине Александровне я написала два письма, но ответа не получила. Не знаю, почему она не пишет мне. Иде Моисеевне я тоже послала, не так давно.
Мне эти люди стали дороги, близки. Расставаться было тяжело. Ведь может быть, навсегда?!?
Со всеми поцеловалась. Конечно, плакала. Нина Александровна тоже прослезилась. Курьер сектора Елена Александровна тоже плакала и даже в честь признательности ко мне подарила пучок салата (где-то достала). Это очень тронуло меня, было приятно. Ведь пучок салата в Ленинграде что-то значит. Он больше значил в то время, чем букет прекрасных роз.
