Однажды мама приходит на работу – а никого нет. Даже начальницы, Нины Александровны. Первая мысль у мамули: «Всё, пропала Ритуська!»
И, не смотря на холод и опасность попасть под обстрел, она решила пойти к Нине Александровне домой. Вдруг надо как-то помочь?
Приходит. Дверь приоткрыта. В Ленинграде в то время двери не закрывались – чтобы бригады дружинников могли выносить трупы из квартир.
Мама видит, Нина Александровна лежит, в платочке, бледная. Мама поняла, что она умерла. Бросилась ей на грудь и зарыдала. И вдруг Нина Александровна открывает глаза и говорит: «Иннуша! Миленькая, я проспала!»
Её муж служил в обороне Ленинграда. Вчера ему удалось как-то пробраться домой. Солдаты под Ленинградом тоже голодали. Но всё равно, он принёс всё, что мог, что было ценное, даже консервы.
Они сели, обнялись и заплакали. Нина Александровна угостила маму и что-то передала для ребёнка.
Так что эта история про Блокаду закончилась хорошо.
Как и прежде, Фафст Тимофеевич возвращается с работы. Через мост лейтенанта Шмидта, площадь Труда, бульвар Профсоюзов. Проходит мимо Исаакиевского собора. Там со стороны Мариинского дворца есть скверик. Вдоль него – дорожка, буквально метра 1,5 шириной. По ней и идёт Фафст Тимофеевич.
Снежок порошит. Смотрит – что-то лежит на дорожке. Поднимает – паспорт. Раскрывает, чтобы прочитать по штампу прописку. И через пару минут метрах в 300 впереди разрывается снаряд. Если бы Фафст Тимофеевич не остановился, он как раз там и оказался бы.
Прочитал прописку – улица Союза Печатников. Здесь недалеко. Он возвращается на эту улицу. Находит дом, квартиру. Стучит. Открывает дверь женщина. Другая сидит на табуретке, вся в слезах.
«Я ваш паспорт нашёл», – говорит Фафст Тимофеевич.
«А карточки?»
«А карточек не было».
Пока они стоят и разговаривают, снова раздаётся стук. Открывают. Заходит мужчина, пожилой еврей. И приносит карточки!
Представляете, это ведь надо преодолеть себя! Не пойти в магазин и не забрать этот хлеб, понимая, что где-то люди бедствуют. Что они остались без хлеба и практически обречены. И он приносит эти карточки! Женщины не знали, как его благодарить! Такие тоже были ситуации.
В любой обстановке, при любой жизни, всегда встречаются очень разные люди. И хорошие, и плохие.
Работая швеей, я заработала стахановскую карточку и в течение месяца получала горячий завтрак: 100 г хлеба и кусочек рыбки или ещё что-то.
А в декабре 1942 года мне исполнилось 16 лет. Меня приняли в Комсомол. И я должна была получить паспорт. Но, честно, боялась, что меня куда-то заберут, поэтому ещё немного врала, что не могла найти метрики. Потом заплатила штраф 25 рублей за то, что просрочила 2 месяца.
В марте я получила паспорт. А в апреле – повестку на работы оборонного значения.
В медкомиссии говорю: «Что ж я там сделаю? Я ж дистрофик».
А врач отвечает: «К сожалению, у нас других нет. Но ты ведь уже взрослая девочка. И понимаешь, что город надо спасать».
Я говорю: «Я понимаю».
И на этом всё закончилось. Я оказалась на предприятии, где труд подростков запрещён трудовым законодательством. Очень тяжёлый труд.
Когда папа немного ожил, он поехал к своему двоюродному дяде, который жил в Токсово под Ленинградом. Это был март-апрель 1942 года. На папе была какая-то шубёнка, подвязанная верёвкой. Сам с бородой. Ушанка на голове. Он заглянул в окно. Марк Прокопович – муж папиной тёти – говорит:
«Я смотрю, вроде наша, павловская порода. Николай, это ты?»
«Да».
«А Мария с сыном где? Что, в Ленинграде?»
«Да».
«Так что ж они там делают? Кирпичи, асфальт едят? Пусть сюда едут!»
Но тогда никто никуда ехать не мог. Потому что папе надо было на работу ходить. А потом был очередной призыв – нужно было пополнять ряды военнослужащих. Папу забрали в армию. А мы с мамой перебрались в Токсово.
В 1942 году открылась Дорога Жизни. И нас эвакуировали. Я не помню, как это было. Но мама мне потом рассказывала. Идёт одна машина, за ней – другая. Старались подальше друг от друга. Немец всё время обтреливал.
Мама рассказывала: мы проезжаем, а сзади нас снаряд разрывается. Люди кричат! Это ужас, когда лёд рвут…
Это хорошая закалка была – работать на улице, в мороз, без фуфайки. Потому что в фуфайке такую скорость не наберёшь. Мы грузили торф для ГЭС в вагоны корзинами по 35—40 кг. А загрузить надо 7 тонн. Это примерно 200 корзин.
И лопатами работали, и корзинами таскали. Друг другу на плечо подавали. И бегом по трапу. Одна – в одну сторону, другая – в другую.
Корзиной под самый потолок вагон не загрузишь. Потом лопатой – забиваешь все щели, закидываешь под потолок. И на всё про всё – не больше двух минут.
И опять бегом, потому что надо загрузить весь вагон. И это надо было сделать за 4 часа. Сколько раз я нагнулась, разогнулась? С грузом…