Так как вчера легли в полтретьего, то сегодня я проспал до одиннадцати. В час с мамой отправились в Консерваторию на генеральную репетицию наших опер. Усадив маму с В.О. Яблоньской на балконе, я спустился вниз. Через полчаса я нашел моего милого Леля. Лель действительно прелестный. Когда началась «Снегурочка», я уселся в первый ряд. Песню Леля Умнова спела ни худо, ни хорошо, но когда Черепнин заставил повторить - было совсем недурно. Голос у «Умненькой» в конце концов не особенно большой, но хорошо звучащий. Её волнение передавалось и мне; надо сказать, что волнение за других, как мало оно ни будь, мучительней, чем за себя. Относительно её внешности все вокруг одобрительно перешёптывались.
В конце антракта я встретил «Умненькую». Увидав меня, она порвала с кем-то разговор и, подпорхнув ко мне, стала спрашивать меня, какого я мнения о ее сегодняшнем выступлении. Она снова в отчаяньи. Я её успокаивал; Штеинберг, Гладкая, Кедров тоже хвалили её в глаза. Началась «Орлеанская дева». Линтварёва дала мне хвалебную рецензию Каратыгина о моем Концерте Desdur из «Аполлона». Взамен её потребовала, чтобы я дал ей на просмотр рукопись этого Концерта. Дал. Вера Алперс встретила меня кисло, удивлялась, чего я не всегда ее замечаю и не всегда ей кланяюсь, и вообще желает объясниться.
В воскресенье заехал Макс и мы втроём - он, мама и я - к часу отправились на акт, открывавший юбилейные торжества Консерватории. Эстрада, затянутая зелёным сукном, имела нарядный вид. На первом плане через всю эстраду - стол, за которым восседали наиболее чтимые профессора и члены дирекции; сзади оркестр, а ещё дальше - огромный хор в белых платьях. Много света, зелени, пальм, флагов и трёхцветных полотнищ. В зале шикарная публика в белом и во фраках.
Началось телеграммой Государя и несколькими скучными речами, затем дважды - «Кантата» Глазунова (ничего, недурно), затем депутации (около восьмидесяти), телеграммы и «Марш» С.Орлова, прошедший довольно малозамеченным. История этого марша следующая: весной на него объявили ученикам конкурс; многие заинтересовались, хотел писать и я, но плюнул, так как пришлось бы себя насиловать в угоду консервативной дирекции. В результате к осени было предъявлено три марша, из которых один был бездарен, другой - безграмотен, а третий – менее очень плохой - орловский. Глазунов его переделал и переинструментовал – такова история «Марша».
На акте было интересно и весело. Довольно долго беседовали Юргенсон, Черепнин и я; Черепнин расхваливал меня; Юргенсон много рассказывал про С.И.Танеева, «одного из наиболее трогательных музыкальных лиц, от рождения до сих пор невинного как девушка».
Видел Хессина, который всегда горячо интересуется моими сочинениями, но никогда не имеет времени посмотреть их. Обещал прийти ко мне.
Во время акта я несколько раз приходил к маме и Максу, сидевшим на балконе. Оттуда в бинокль рассматривал наш хор и с большим трудом нашёл 17А. В антракте мы с ней встретились, но прилип очаровательный Сахновский, друг Николаева, и так настойчиво заблистал глазками по адресу Умновой, что я ушёл с Юргенсоном. Когда я одевал пальто, уходя с акта, то среди толпы и давки видал 17А, но идти с ней не захотел.
Дома я даже не снимал фрака, так как скоро пришлось ехать обратно, на концерт. Я не волновался, конечно, настроение было немного нервное, но это не было волнением. Партитуру «Грозного» я просмотрел чуть-чуть, но и это было лишнее, я всё знал отлично. Перед зеркалом прорепетировал поклон с эстрады. Затем вызвал таксомотор, и мы с мамой поехали на концерт. Мой номер был первый. Черепнин ходил среди пультов и с огромным «венским» камертоном подстраивал оркестр. Прочли какую-то телеграмму от принцессы, и я вышел на эстраду. Я был спокоен и испытывал удовольствие. «Грозный» был исполнен лучше, чем на всех предыдущих репетициях. По единодушному отзыву я дирижировал хорошо; один Хессин сказал, что я всё-таки композитор, а не дирижёр. Сам собой я доволен, сделал всё, что мог. Только один раз я едва не поскользнулся совсем на ровном месте: же померещилось, что оркестр играет «раз» в тот момент, как я даю «два»; чтобы поправить ошибку, я переменил движение палочки, но сейчас же увидел, что наоборот, теперь вышло неверно. В это время было вступление tutti, я сильным взмахом показал его вовремя, и всё пошло гладко. Место было такое ритмичное, что оркестр едва ли заметил мой инцидент; меня же такие ошибки приводят в состояние полной растерянности. Я однако скоро совладал с собою и довольно спокойно продолжал «Грозного» дальше. Аплодисменты были довольно дружные, но не продолжительные, больно уж скучная вещь. Затем моё участие в юбилее окончилось.
