Я очень обрадовался, и мы уселись с ним совсем в другом конце зала. Мы очень мило беседовали о прошедшей опере, о музыке, даже не о музыке. Между словами он дал мне понять, что по окончании Консерватории может доставить мне много интересной дирижёрской практики. Начались тосты, все пошли чокаться кто с кем. Я подошёл к соседнему столу к Mme Бенуа. Тут же сидел и Захаров, приехавший поздно, без Павловой. Едва я отвернулся, как он кликнул:
- Серёжа... Серёжа!
Я обернулся; он поднял бокал, желая чокнуться. Я издали тоже поднял стакан и, слегка сотряся его в воздухе, сейчас же ушёл в другой конец зала к Рузскому.
- Кто вы? Я вас не знаю, проходите мимо!
Я рассыпался в извинениях, говоря, что мне приказал мой профессор сидеть рядом с ним и я не мог его ослушаться. Я вернулся к своему столу. Захарова не было. Я поискал его глазами, но он исчез. Я пожалел об этом.
Глазунов, после нескольких тостов, поднял бокал за учеников, участников торжеств, и пошёл чокаться почему-то к ученице Берлин (потому что хорошенькая), потом ко мне, а потом спросил:
- Где Захаров?
Захаров нашёлся. Столкнувшись с ним, я сказал, чокаясь и улыбаясь:
- Ну что-ж, велят, чтобы мы пили за наше здоровье?
После нескольких слов он предложил мне сесть к пустому столу, я закурил и начался разговор. Разговор был длинный и касался наших «ненормальных отношений», которые я установил за последнее время. Передать его содержание очень трудно, разговор не был последователен. Захаров сказал, что он давно искал такого разговора, очевидно, он много думал, много наблюдал, сделал выводы, очень умные, и имел какой-то план и какую-то цель. Я же сел разговаривать для того, чтобы разговаривать; ни цели, ни плана я не имел. Я даже не совсем знал, какого тона мне держаться. Я испытывал колоссальное любопытство и от процесса разговора получал острое удовольствие. Никогда не куря, я сосал папиросу за папиросой, в голове немого шумело от выпитого вина, но соображение было вполне ясное.
Захаров спрашивал, во-первых, о причине, побудившей меня вдруг оборвать отношения. Я отвечал, что причина могла быть ничтожна; что чаша была полна, и маленькая капля переполнила её.
- Но всё же, интересно, что это была за капля?
- Такая же, как и все, наполнявшие сосуд.
Захаров:
- Я никогда не говорил о тебе ничего дурного, но я знаю, что ты часто ругал меня перед людьми, знающими меня. Но ведь если они меня знали, то твоя ругань не могла очернить меня.
- Я и не собирался чернить вас. Я не скрываю, что я вас ругал.
Захаров:
- Я считаю тебя страшно талантливым, очень умным... у тебя большой ум, но ведь право, ты мальчишка... мальчишка! Согласись, что ты ещё мальчишка!
- Согласен. Я гораздо моложе моих лет и очень рад этому. (Смеясь) - я вообще очень моложав.
- Очень сохранился, - улыбаясь, сказал Захаров фразу, которую говорят про стариков.
Далее:
- Мне кажется, что ты создал особое представление обо мне, не соответствующее действительности. Узнавая меня, ты не находил того, что вообразил обо мне, и резко разочаровался.
- Я про вас рисовал такую картину, что вы парник с красивыми цветами, под ними свежая зелень, ещё глубже - просто земля, а когда я забрался в самую глубь, то там оказался навоз.
- Ну вот, у тебя всегда такие пакостные сравнения! Мне бы хотелось прекратить те невероятные отношения, которые создались между нами. Так как та дружба, которая была между нами, более невозможна, то хоть с внешней стороны хотелось бы создать более приличные отношения, как между двумя музыкантами. Я тебя страшно высоко ставлю как музыканта, я очень ценю тебя как композитора; к дирижёрству ты неспособен, из твоего фортепиано тоже ничего не выйдет, но ты будешь большим композитором. Я думаю, что и ты меня теперь считаешь музыкантом. Прежде ты меня не считал, и ты был прав, но теперь я не то, что прежде. Ведь ты меня считаешь за музыканта?
- Да ну... на четвёрку...
- Ну вот, хотя бы на четвёрку.
Стараясь быть честным, я постарался найти, за что его можно бы одобрить:
- У вас иногда бывают очень меткие суждения: например, вы писали про Симфонию Рахманинова и про длинный коридор с окошками на большом расстоянии.
- Ну да, я о письмах не говорю. В твоих, например, письмах всё обдумано, и ты знаешь наизусть каждое выражение! Но давай вот теперь выпьем за новые отношения, хотя бы только внешние, потому что продолжать такие я не считаю возможным.
- Да, но изменить положение вещей вам невозможно; положение таково, что я, выражаясь аллегорически, ушёл от вас в другую комнату и, заперев за собою стеклянную дверь, наблюдаю вас через неё.
В это время мимо прошёл Черепнин. Я вынул часы, было без двадцати четыре.
- Что-ж, Николай Николаевич, мы поедем к Донону{61}?
- Едемте, едемте! - и мы, простившись с Захаровым, уехали из ресторана.
