Я вышел в фойе и стал прохаживаться, чтобы остыть от дирижирования. Встретил Захарова, тоже разгуливавшего в ожидании своей очереди на эстраду. Он предложил мне пойти в буфет выпить лимонаду. Мы отправились и уселись за столик в пустынном буфете. Было очень странно и любопытно сидеть в обществе друг друга после полуторагодового разрыва и пить лимонад. Говорили о том, о сём, больше о текущем юбилее, но некоторая натяжка и неловкость сопутствовали разговору. Я больше вкладывал в разговор, чем он. Я заплатил за лимонад, он не захотел, чтобы я «угощал», дал мне какие-то серебряные монеты, я не взял, они остались на столе.
Я отправился наверх к маме и Максу. Кроме того, я знал, что где-то там близ наших - места Умновой. На балконе не оказалось ни одного свободного места; я стоял в проходе и осторожно поглядывал на публику в погоне за «Умненькой». Вдруг меня кто-то цап за руку со словами «поздравляю вас». Случилось, что я остановился как раз у кресла, на котором она сидела. Я остался стоять в ожидании конца номера. Откуда-то взялся Кругловский и, увидя нас рядом, иронически замычал. Я рассердился и, как номер кончился, ни на кого не глядя, ушёл к своим.
Цыбинская «Руфь» прошла хорошо и вызвала успех по отношению к сапожническому автору. Цыбин машет пластично, но чрезмерно широко. Захаров играл очень хорошо. Последний номер программы, «Каприччио», я отправился слушать наверх.
С концерта я отправился в Малый зал, где профессорам, почётным гостям, солистам концерта и прочим представителям музыкального мира был дан банкет. Малый зал имел совершенно необычайный, но очень вкусный вид. Н.П.Рузский потащил меня за свой столик; тут сидели Габель. Mme Габель, а затем какая-то скучная публика. Вообще же было очень оживлённо и интересно. Ходили от столика к столику, чокались, смеялись. Гелевер хвалил мои сочинения, Николай Павлович Рузский рассказывал, что пианист Романовский в восторге от них же.
В начале третьего часа я был дома.
Семнадцатого утром я отправился на камерное утро, которое представляло мало интереса. Тонко играла Голубовская. Тиличка Ганзен очень декоративна, а её руки при игре чарующе изящны. Захаров очень лип к обеим сёстрам Ганзен. Фрида, которой я так-таки не стал кланяться, видимо, взволнована этим событием.
Вечером состоялся оперный спектакль. Хотя я в этот вечер никакого участия не принимал, но спектакль, который выехал на моих плечах и который в ближайшем будущем на них поедет, возбуждал во мне живейший интерес. «Маккавеи» сошли благополучно. Были случайности, но они не обращались в крупные неприятности. Мила была Андриенко; очень недурна, но хуже, чем обыкновенно, Аракина; мил Кругловский; ужасна Рапп-Клезе. Хор пел хорошо; оркестр благополучно справлялся без первой трубы.
В конце «Маккавеев» я пришёл за кулисы и стал озираться, ища Леля. Вдруг Палечек:
- Идите скорей по ту сторону кулис!
Я отправился, но так и не понял, зачем он послал туда. Там была уборная Леля. Неужели так?! Леля я увидал только издали, выглянувшего из-за дверки.
Придя на сцену перед самым началом «Снегурочки», я нашёл «Умненькую», уже поставленную в хоровод. Она трусила и виновато улыбалась. Я сказал ей несколько слов, тряхнул руку и ушёл - действие начиналось.
Н.П.Рузский усадил меня с собою в третий ряд. Он расспрашивал про участников, к Умновой же проявил исключительное внимание: откуда-нибудь слыхал о ней. Первый куплет она спела с повышением, второй и третий - совсем хорошо. Успех был значительный, можно было ожидать повторения, тогда бы она спела ещё лучше. Фейнберг в роли Снегурочки была на высоте.
В конце антракта на сцене Глазунов сказал речь, в которой сердечно благодарил участников торжеств: высокочтимых руководителей: Осипа Осиповича, Станислава Ивановича, Николая Николаевича и учеников, «начиная с высокоталантливых дирижёров, солистов, хора, оркестра и балета...».
«Высокоталантливых дирижёров»!! Ого, это я и Цыбин? Здорово, Саша, валяй дальше в том же духе!
Во время «Орлеанской девы» я то гулял с Максом по фойе, то бродил за кулисами, тщетно поджидая 17А. Опера кончилась, начались традиционные овации по адресу Глазунова, Габеля, Палечека, Черепнина, на этот раз более пламенные, чем когда-либо. Всё это завершилось шествием: валила толпа учеников, оравшая «Славу! », впереди несли над головами Палечека, сзади, за невозможностью поднять, вели Глазунова.
Я долго ещё искал «глупенькую» с целью тащить её на банкет у Кюба{60}, куда отправлялось человек полтораста, приблизительно тех же, что и вчера; но только теперь ужин был по подписке. Захаров прошёл под руку с Павловой, очевидно избрав её дамой на ужин, - тем более же хотелось иметь мою 17А. Но её не было и я отправился один. На таком ужине в ресторане я был впервые. Николай Павлович опять усадил меня за свой стол. Впрочем, сидеть пришлось две минуты - пошли закусывать в другую комнату. Приехал Черепнин и обратился ко же:
- Серёженька, мы, конечно, вместе сядем?
