Купили конфет и в половину шестого прибыли к Карнеевым, к которым были званы обедать. У них мы встретили представителя неприятельского лагеря Георгия Захарова. Его познакомили с Максом и глухая вражда двух лагерей закипела. Нам с Максом сразу удалось занять позицию горячими рассказами о предстоящем майском путешествии, причём мамаша шутя просила взять Лиду и Зою с собой. Жоржусе было не по себе и он даже жаловался на это Лиде. Однако за обедом он оправился, был мил и остроумен, хотя часто остротами Бориса. Вскоре после обеда Жорж уехал, мы же с Максом просидели до десяти. Домой шли пешком.
С утра до половины четвёртого сочинял Концерт. Собственно говоря, он уже весь сочинён, но есть большие куски, где готова гармония, тематическая сторона и где есть идея рисунка. Но эти куски представляют собой белые, едва заполненные листы, и вот заполнить их «рисунками» сообразно имевшейся при сочинении идее - является непосредственной для меня задачей на пути сочинения этой вещи.
Сегодня заполнил весь средний эпизод первой части и работал так усердно, что забыл позавтракать. В четвёртом часу у меня начала болеть голова, зашёл Макс и мы отправились гулять.
Гуляли мы с ним сегодня по окраинам, совершив рейс: 1-я Рота - Заротная - Рижский - Старо-Петергофский - Бумажная - Екатерингоф - Волынка - Тентелево - Емельяновка и вышли в поле а la Нидерланды, перегороженное плотинами, вероятно, от наводнения. Года два назад я был здесь с Тоней Рудавской. Мы с Максом делаем большие прогулки для тренировки, что особенно нужно ему, плохому ходоку, ибо во время летнего путешествия я предлагаю сделать в шесть дней переход Севастополь - Алушта. Назад из Емельяновки мы добирались частью пешком, частью в дребезжащей конке, частью в благородном сравнительно с нею трамвае.
Вечером у меня разболелась голова, которую не выветрила прогулка, и я рано лёг спать. Утром два раза разговаривал по телефону с Умненькой. Оказывается, что «Зигфрид» идёт не в понедельник, как я думал, а во вторник, поэтому я её старательно приглашал, говоря, что «Зигфрида» переложили на вторник после усиленной моей просьбы. Умненькая сначала ныла, потом ей, по-видимому, дома вышло разрешение и она согласилась.
Утром скоблил немного «Сны», а в двенадцать часов пошёл к Асланову поговорить о летних исполнениях. Я его не особенно люблю, несмотря на то, что он всегда крайне любезен и очень благоволит ко мне. Занимает он в двух шагах от меня небольшую, но преуютную квартирку, «холостяцкую», как он называет, и держит молоденькую горничную, словом, устроился удобно. Я сказал, что хотел бы играть 2-й Концерт в конце лета (раньше не выучить), а также хотел бы слышать «Сны». И за ту, и за другую вещь он взялся с готовностью и только поныл, что нет пятой и шестой валторны для «Снов». Решили в крайнем случае нанять пополам за шестнадцать рублей и «зафиксировали» Концерт на второе августа, а «Сны» на двадцать пятое июня. До двадцатого мая концертов не будет, с двадцатого мая по двадцатое июня мы с Максом путешествуем. «Сны» я нарочно приладил к возвращению, чтобы мне был предлог вернуться в Петербург.
Мама сначала пришла в ужас: как это мне два раза возвращаться в Петербург, но я доказывал, что иначе нельзя, и вопрос как-то живо замялся.
Днём я отнёс «Сны» к переписчику для приготовления партий с тем, чтобы сейчас же отправить партитуру в жюри Российского Музыкального Издательства с просьбой посмотреть и вернуть к июню. От переписчика пошёл к Мясковскому, с которым Асланов просил переговорить об исполнении «Аластора». Колечку это почему-то не очень устраивает - он предпочитает свою старую С-moll'ную Симфонию. Вернувшись, немного занимался писанием Концерта.
Сочинял Концерт. Пришло в голову совсем новое заключение первой части, кажется, очень хорошее. В половину второго пришёл в Консерваторию, где была по случаю экзамена чрезвычайная толкотня, столь любимая мною. Я полчаса прождал урока Черепнина и успел насмотреться: и на бледноликого Борюсю; и на его конкурента, но разыгрывающего нежного друга, Зейлигера, проведшего ночь в «Бродячей собаке»{103} и пришедшего сдавать энциклопедию с пустынной головой.
Пожаловал Черепнин и проходил с нами «Камаринскую» Глинки. Затем высказывал свои предположения относительно музыки будущего, предсказывая вымирание фортепиано, квартету, сонатной форме. Сравнивая себя с фантазиями Черепнина, я нахожу себя уже отсталым музыкантом.
