И вот по дороге раскрылись все причины. После смерти отца Макса семья осталась в бедности и всё время тянула с трудом существование. Макс презирал труд, Макс стыдился бедности, Максу надо было, чтобы всё было «страшно шикарно», чтобы пускать пыль в глаза, чтобы поражать всех. Даже материального благосостояния Максу было мало: ему надо было швырять деньги - в этом было его счастье. А между тем дома была бедность. Первый шаг к наклонной плоскости, по которой он скатился в бездну, было лето 1911 года, когда Софья Ивановна поручила ему дела своей театральной антрепризы в Пятигорске. Он повёл их отлично, доходы Софьи Ивановны увеличились, ему, безусловно, верили и кучи денег - все выручки из касс - потекли через его руки. Он швырял их как хотел, и был «страшно шикарен». На следующее лето, т.е. теперь, это повторилось, но сверх того он подружился со мною и дружба эта погубила его. Он страшно привязался ко мне - и перед кем же блистать, как не передо мной? В Ессентуках у меня были деньги - рублей 350 на полтора месяца - и я, не имея других приятелей, кроме Макса, тратил их всегда в его присутствии и притом довольно свободно. Его пример швыряния был крайне заразителен, и я не раз под его влиянием швырял по двадцать пять рублей на ерунду - стало быть, был шикарен в его глазах. Настала осень и благосостояние Макса кончилось. У меня же, хотя биржа и упала, деньги всё же были в достаточном количестве. Но Макс не хотел сдаваться: он мне рассказывал о богатстве своих родных, о средствах матери, а если у него на руках и не было денег, так это потому, что мать решила его взять в ежовые рукавицы. Вообще я и не имел понятия об их бедности, считая всю семью богатой и привыкшей швырять деньги. Когда нам пришла фантазия поездки на Иматру - а Макс всегда бредил путешествиями - то он заявил, что у него не осталось ни капли денег. Я предложил ему. Он сначала ответил, что не хочет делать долгов.
- Какие же это долги? - возразил я, привыкший, что Макс бросает десятки рублей зря.
На Рождество ему ужасно хотелось в Симферополь. Какие-то деньги у него были, но не хватало. Я дал ему сто рублей и он, очень довольный, уехал. В конце января мы ездили вместе, причём я опять давал ему. Он сочинял басни, что получит к лету от матери пятьсот, да ко дню совершеннолетия от Софьи Ивановны полторы тысячи. Далее последовала сказка об умирающем дедушке с наследством в сто тысяч для Макса и прочее. Я ему, безусловно, верил и считал его если не богачом, то, во всяком случае, человеком очень обеспеченным. Дома и у Софьи Ивановны удивлялись его тратам, его деньгам, пошибам, моторам, ресторанам... Он же и там рассказывал сказки. Выходило, что Прокофьев имеет до двадцати пяти тысяч годового дохода, сыплет деньгами и даёт ему, не считая. И вот Макс, выросший без средств, презирающий работу, всей душой рвущийся к блеску летящего золота, к праздности и шику, попадает в заколдованное царство. Он околдован и остановиться не может: мне он говорит про сотни тысяч родственников; родственникам - про миллионы Прокофьева. Он сам настолько втягивается в созданный им мир богатства, что вернуться в мир реальной бедности у него не хватает сил. Он идёт к краху, к моменту, где у него откроется вся ложь, вся несостоятельность, где чудесный замок рухнет. Но он не ценит жизнь, он не дорожит ею, бедность до того ужасна, что жить в ней не стоит, а за чудесный звон злата можно отдать эту дешёвую жизнь. И Макс беспечно даёт себя унести потоку, созданному им самим, верит в собственную ложь, наслаждается воздушным замком, весел, доволен и знает, что он уж больше не вкусит от бедности, смерть спасёт его от этого несчастья. А что такое смерть сравнительно с нищетой - ерунда! И Макс со спокойной душой веселится в неожиданно создавшемся золотом замке.
Крах пришёл вместе с летом. Приближалось время отъезда в путешествие по Волге, Кавказу, Чёрному морю и Крыму, путешествие, о котором мы толковали всю зиму. Начиналась летняя обмундировка, пора было делать дорогие костюмные покупки, а затем и брать билеты. Макс толковал о полутора тысячах от тётки; своим родным - о том, что Прокофьев везёт его за свой счёт. Дело шло к развязке, денег не было, портной ждал образчика для костюма и уже шил мой, а я торопил Макса с покупкой летних ботинок и шляпы. Макс был прижат к стене. Взять денег негде, а объявить свою несостоятельность - какой скандал, какой позор, какое падение. Он будет уже не тем Максом, шикарным и беспечным, а жалким упавшим фанфароном, который смирно должен переносить насмешки, жить в бедности и трудиться презренным трудом. Это ужасно, это выше сил... А избавиться от этого так просто, так легко, всего лишь застрелиться. А если обставить смерть таинственностью, если просмаковать дикую красоту этого акта. Боже, как «страшно шикарно» закончит он свою поэму!!...
