Затем я пошёл домой. Обыкновенно после таких спектаклей, концертов, актов - участники собираются компаниями и едут куда-нибудь обедать, ужинать, кутить. Мне всегда это было чуждо, вероятно потому, что компания была чужая Я один всегда шёл домой и чувствовал какую-то пустоту. Последний раз, после концерта Даргомыжского, со мной был Макс: мы с ним прошлись, пообедали и я был рад пустоты не чувствовалось, я был в моей компании, приятной мне. Теперь я опять боялся почувствовать себя одиноким, но этого почему-то не случилось Кажется компании на этот раз вообще не собиралось, факт, что я шёл домой один; но был спокоен и даже весел.
Найдя дома бандероль от Юргенсона со второй корректурой Ор.4 и Ор. 11, я забрал её и вечер провёл у Мясковского. Он проиграл мне оба опуса, выудил несколько ошибок, выслушал новый «Ригодон» и доказал, что это вовсе не ригодон-ригодон требует быстрого тема и аллябревной{113} музыки, а здесь характер совсем иной. Вот тебе и на!
Между слов я узнал, что Захаров сегодня вернулся с Волги, звонил Мясковскому и они на днях соберутся помузицировать. На вопрос Мясковского, нахожу ли я справедливым лишение Захарова премии, я ответил, что да: как музыкант он выше своих конкурентов, но технический аппарат его недостаточно совершенен; премия же присуждается пианисту, а не музыканту, а потому жюри было право, присудив её конкурентам с более блестящими чисто пианистическими данными.
Утро провёл, делая клавир Концерта. В час пошёл в Консерваторию для прощального свидания с Черепниным, уезжающим завтра в Париж. По дороге в Консерваторию, на Офицерской, встретил целую компанию: Бай, Зейлигер и Захаров шли мне навстречу. Я остановился и мы весело заговорили о том, о сём. Все поострили над отверстиями в моей новой шляпе, устроенными для вентиляции головы, затем я любезно спрашивал у Захарова, хорошо ли ему ездилось по Волге, и, простившись со всеми, продолжал мой путь. Я очень жалел, что пришлось так мало поговорить с Захаровым: теперь уже неизвестно, где и как мы могли снова встретиться и «мирные переговоры» могли оборваться до осени. Сегодня он был мил и весело острил, но с Волги письма не прислал. Впрочем, это быть может и правильно, но вновь делать какие-нибудь выступления к перемирию - я не хочу; он же, верно, тоже не будет, хотя бы из боязни, что тогда я бросился к нему, спасаясь от ужаса одиночества; теперь же я мог успокоиться и передумать.
Придя в Консерваторию, я стал ждать Черепнина. В ожидании читал рецензии о вчерашнем. В большинстве рецензии только констатировали факт моего дирижирования, не вдаваясь в подробности и занимаясь солистами. В двух газетах меня вскользь похвалили.
Черепнин, забежав в Консерваторию на минутку, поехал по банкам по случаю отъезда за границу. Предложил мне сделать ему компанию; я был свободен и охотно согласился. Беседовали о моём будущем, Черепнин хвалил мою «вооружённость» с которой я выйду на житейские волны, и советовал мне отдать преимущество эстрадной деятельности, не законопачивая себя неблагодарной преподавательской. Уйдёт ли Черепнин директорствовать в Московскую Филармонию - ещё неизвестно, но если да, то, конечно, лучшим заместителем был бы Блуменфельд. А так как он иногда прихварывает, то ему в помощники могли бы назначите бывшего ученика, например Штеймана или меня. Расстался я с Черепниным у градоначальника в надежде встретиться через десять дней в Париже.
Вечером был у старца Сабурова; играли в шахматы.
Утром - дневник и клавир Концерта. В три часа звонил Лидочке, зовя гулять. Она не может, она провожает сестру в Куоккалу.
- Хорошо, а я вас провожаю с Финляндского вокзала обратно, - ответил я и отправился на вокзал.
Встретил Глупенькую, проводившую сестру, и мы зашагали по набережной Невы. У пароходной пристани я стал убеждать её сесть в пароходик и поехать на острова. Лида испугалась, стала отнекиваться, очень долго спорила, но наконец мы поехали. День был праздничный, народу полный пароход, солнце яркое, берега зелёные, но дул холодный ветер. Мы гуляли по Елагину острову, Умненькая звала меня в гости в Куоккалу, слушали кваканье лягушек. Лида слышала их в первый раз (как и другая Лида - Карнеева), находила, что они поют очень красиво и старалась увидать их квакающими. Прогулка вышла милой, но на душе у меня было не совсем спокойно.
Вечером провожал Рузских, уезжавших на лето на Волгу, где они под Кинешмой сняли имение или дачу. Звали к ним гостить. Для Петербурга покупают себе автомобиль. Chic.
Утром, после борьбы с собою, сделал важное дело, за которое очень себя похвалил.
Днём: дневник и клавир. Вечером написал Катюше Шмидтгоф письмо.
Настроение очень хорошее. Инструментовал финал.
В три часа пошёл на экзамен Ирецкой, носивший оживлённый, праздничный характер.
