Мы с мамой выехали из Петербурга с поездом в одиннадцать часов вечера, который невыгодно отличался от семичасового тем, что привозил нас в Берлин в шесть часов утра, а в Париж в одиннадцать часов ночи. Но на семичасовой всё было продано до восьмого июня - приходилось радоваться, что есть хоть на этот.
Количество багажа у нас было европейское: по чемодану в багаж и по чемодану в вагон, не в пример тринадцати вещам ручного багажа, которые неизменно сопровождали маму по России.
Итак, мы заперли квартиру и сели на извозчика, причём чувства у нас были разные: мама десятки лет уже собиралась в Париж - исполнялась её мечта, особенно лелеянная во время одинокой жизни в глухой Сонцовке. Я же уезжал довольно равнодушно, немножко с ленцой, чуть-чуть с любопытством, и знал, что в моей жизни не раз придётся мне поехать заграницу, - это никогда не уйдёт, сейчас же я, может быть, буду там даже скучать.
Однако уже на вокзале оказались знакомые. Накатав Карнеевьм открытку и отправившись её бросать в городской ящик, я встретил Ман-дель-Баума. Поболтав с ним, я пошёл в вагон, где нашей попутчицей до Вильны оказалась Ванда Яблоньская. Это была приятная неожиданность, Ванда весела и интересна, и время перед сном мы провели приятно.
Я люблю спать в вагоне и, хотя спал не особенно спокойно, но всё же с удовольствием. Проснувшись после Двинска и выпив кофе в вагоне-ресторане, оказавшимся неожиданно при нашем поезде, я до Вильны болтал с Вандой и смотрел в окно на зелёные ландшафты, гораздо более симпатичные, чем на Курской дороге. В Вильне уже начало пахнуть заграницей: поляки, иностранцы, большая карта европейских железных дорог - всё это свидетельствовало о приближении границы. Дальше стало ещё необычней: в вагоне-ресторане немецкая и французская речь неслась наравне с русской, говорили о таможне, о Bettkart'ах{116}, о времени прихода в Берлин. Тоннели и левая колея, по которой шёл поезд, были тоже не вполне обычны для России.
Перед Вержболовом у нас отобрали паспорта и сказали, что вернут в Вержболове после второго звонка. Это, естественно, породило наивную мысль: а вдруг не успеют вернуть, что тогда? В Вержболове стояли более часу, меняли деньги, закусывали, причём мама почему-то прощалась с милым русским чаем. Я писал открытки. Второй звонок дали чуть ли не за полчаса до отхода поезда. После него все должны были сидеть в вагоне и конечно двадцать пять раз успели получить паспорта. После третьего звонка мы медленно тронулись и переступили рубеж. Дядя Саша говорил, что на границе мы переедем мост, у которого одна половина наша, другая германская. Я воображал, что это мост вроде, по крайней мере, как через Днепр иль через Волгу, но он оказался какой-то маленькой дрянью через узенький ручей, через который можно было перескочить без всякого моста. Я переехал границу с чувством некоторого благоговейного трепета: там я был дома, здесь я на чужбине; там я болтал на моём родном языке, здесь меня по-русски никто не понимает; там мне всё знакомо, здесь всё чуждо, всё иное: законы, правила, люди, поезда.
Желая путешествовать по-европейски, мы с мамой не взяли «трэгера»{117}, а забрав каждый свой чемодан сами по себе отправились в эйдкуненскую таможню. Пока мама осталась стоять у вещей, лежавших на таможенном прилавке, я пошёл в кассу и, несколько смущаясь непривычною обязанностью говорить непременно по- немецки, достал два спальных места до Берлина. Вернувшись к маме, я узнал, что наши вещи почти не осматривали, налепили таможенные ярлыки и мы свободны. Тем не менее мы долго ждали, когда же наконец осмотрят наш багаж и только догадавшись спросить, узнали, что раз он сдан в Париж, то в Париже его французы и осмотрят, а немцев он не касается.
Шикарный немец с усами à la Вильгельм, в германской каске, держал пачку паспортов и на ломаном языке выкрикивал русские фамилии. Получив наши паспорта, мы с мамой забрали наши чемоданы и вышли на германскую платформу, где чистенький, хорошенький поезд гостеприимно принял нас в свои вагоны. Но вскоре случилась ложная тревога: кто-то сказал, что напротив стоит поезд тоже в Берлин, но что тот идёт через Königsberg, а этот иным путём, а нам надо ехать через Königsberg и мы сели не в тот поезд. Мама всполошилась, стала вытаскивать чемоданы, а я отправился разузнавать, с которым надо ехать. Оказалось, что можно ехать и так, и этак, но раз Bettkart'ы даны не через Königsberg, так с этим поездом и надо ехать. Я помог маме втащить чемоданы обратно, очень недовольный суетливостью, афишировавшей нашу дикость. Затем я узнал, что до отхода поезда осталось полчаса и пошёл писать открытки.
