Из зоологического сада мы, частью пешком, частью в трамвае, добрались до вокзала Friedrichstrasse, где мама и осталась ждать поезда, совсем утомлённая от беготни. Я хотя тоже устал, очень обрадовался быть на свободе, взял автомобиль и поехал в Тиргартен, очень мне понравившийся утром, когда мы быстро проехали по нему. Отпустив мотор, я углубился в дорожки тенистого парка. Сравнивая Тиргартен с нашими Островами, я находил, что, конечно, наши Острова красивей и поэтичней благодаря Неве, морю и прудам; они как-то элегантней. Но Тиргартен так благоустроен, так тенист и импозантен, так по-немецки внушителен, что я был в восторге от него. Я долго бродил по дорожкам, переходя из одного участка в другой. Много влюблённых парочек ходило по аллеям, но красивых немок - ни одной. Я вспоминал Умненькую, Макса. Наконец я вышел к прудам, а la Острова. Посидел, нацарапал несколько посталек и направился домой, т.е. к вокзалу. Некрасивая немка в пенсне сидела с военным на скамейке и взасос его целовала. Даже противно. Две девчонки, которых я обогнал, приняв самый небрежный вид, фыркнули за моей спиной.
- Ein fremde Pschüt!{120}
Я быстро на них обернулся.
В девятом часу я был на вокзале, а в 9.42 мы отбыли в Кёльн, увозя отличное впечатление от Берлина. Опять комфортабельный шляфваген{121}, и я, набегавшись за день, заснул как труп.
В Кёльн, как и в Берлин, приехали чуть свет, в семь часов. Поезд на Париж шёл через полчаса, и мы с мамой решили успеть посмотреть знаменитый Кёльнский собор, находившийся у самого вокзала. Огромное готическое здание действительно подавляюще красиво. Мы попытались войти внутрь, там мама что-то громко воскликнула, между тем в соборе шла воскресная служба, - подошёл кто-то в красном, с посохом в руке, и предложил осматривать от двенадцати до двух, а теперь уйти. Я очень рассердился на маму, и мы, спеша и спотыкаясь, пошли на поезд.
На этот раз - днём - вагон был не спальный, было много теснее. На некоторых остановках подбегали к окнам продавцы с лотками, на которых в очень чистеньких пакетиках лежали вкусные бутерброды с ветчиной.
На бельгийской границе нас не беспокоили с таможней, и мы поехали по промышленной Бельгии, сплошь покрытой заводами, фабриками, железными дорогами и шоссе. Гор, зелени и красивых мест масса; угля и дыму тоже достаточно. Поезд постоянно нырял в тоннели и довольно часто останавливался. На станциях и в поезде французский язык начинал преобладать над немецким. В Льеже я забежал в буфет, но он оказался неприлично плох. Мы простояли довольно долго, прицепились к Nord-Express'у (было приятно и забавно видеть важных русских дам и развинченных старичков, восседающих в широких купе Nord-Express'а) и поехали дальше.
В купе соседнего вагона я встретил Mme Бенуа, молодую жену старого художника, некогда ученицу класса Есиповой и предмет внимания Боровского и Зейлигера. Мы очень обрадовались друг другу, сидели и болтали. В час мы переехали французскую границу и помчались прямо на Париж. Подобной скорости я не видал никогда; вероятно, поезд делал больше ста километров в час. Нас качало и встряхивало во все стороны, пейзажи мелькали с кинематографическою скоростью, а поезд, казалось, всё ускорял и ускорял свой ход, приводя меня в дикий восторг.
Мы пошли в вагон-ресторан завтракать и заняли столик с двумя иностранными дамами. И тут случилось забавное вавилонское смешение языков: одна из дам, живая и бойкая, говорила по-немецки и по-французски; другая, моя соседка, интересная барышня, - по-немецки и по-английски; я говорил по-французски и с трудом по-немецки; мама понимала по-немецки, но говорила по-французски; кроме того, мы с мамой объяснялись по-русски. Выходило ужасно смешно, потому что мы вели общий разговор, постоянно путались, обращаясь друг к другу не на том языке, поправлялись, переводили и обращались к гарсону, то по-немецки, то по- русски, между тем как он иначе как по-французски не понимал. От тряски тарелки стремились под стол, а воду нельзя было ни налить, ни выпить.
После завтрака мы вернулись в вагон, где было жарко и душно. Франция с её зелёными ландшафтами очень симпатична. Я смотрел в окно; мысли вертелись вокруг Макса, который с необычайной ясностью мне снился в эту ночь. Затем я перебрался в ресторан, пил минеральную воду с «Куэнтро», писал письмо Умненькой и наслаждался скачкой поезда. В пятом часу мы стали подъезжать к Парижу. По левую руку замаячила Эйфелева башня, всегда очень меня интересовавшая. Затем мы перерезали укрепления, защищавшие город от немцев, что дало мне повод представить, как эти последние бомбардировали Париж, и причалили к дебаркадеру Gare du Nord{122}. Носильщика добыли с величайшим трудом, долго ждали таможенного осмотра багажа, который свёлся к вопросу, нет ли у нас табака, и наконец, погрузившись в автомобиль, поехали по улицам Парижа.
- Вот он, Париж! - сказала мама, выезжая из ворот Gare du Nord, и, критически осмотревшись по сторонам, прибавила:
- Ничего особенного.
