Из достопримечательностей Парижа мы осматривали Лувр и Салон. В Лувре нам попался опытный гид, бывший профессор, по-видимому, спившийся; он был очень полезен, зная Лувр как свои пять пальцев и толково поясняя все достойные памятники искусства; сыпал годами, собственными именами и историческими справками. Я с большим уважением глядел на почтенные разбитые статуи и почерневшие картины; вначале было очень интересно, потом скучно, затем мучительно.
Салон меня очаровал, я не видал ничего красивее этого громаднейшего, мягко освещенного зала, сплошь уставленного прекрасным мрамором, утопающим в зелени. Особенно этот зал пленителен с балкона картинной галереи.
Затем мы были на Эйфелевой башне. Она меня интересовала с самого раннего детства, лет с семи. Это вполне естественно для ребёнка; но этот интерес сохранился и до сих пор. Ещё уезжая из Петербурга, я обещал всем моим знакомым прислать о башне открытку; теперь, взобравшись на неё, я послал не более не менее как двадцать девять - всем, кому стоило. Первый этаж я уговорил маму лезть по лестнице, а не в подъёмной машине. Это было очень приятно и слегка головокружительно, потому что узенькая лесенка вьётся в совсем пустом пространстве и земля кажется где-то далеко внизу. Мама, измучившись подъёмом, осталась в первом этаже пить чай, а я пешком полез дальше. Очень пожалев, что винтовая лестница закрыта, и сравнительно мало устав, я взобрался во второй этаж. Дальше лестницы не действовали и надо было ехать в подъёмной машине. В этой машине огромные окна на все стороны, ползёт она мягко и медленно, а каркас башни так воздушен, что кажется, будто поднимаешься на воздушном шаре. Приехав в третий этаж, я очутился в закрытом балконе, где было тесно и душно из-за двух десятков туристов, толпившихся там. Оказалось, что над ним есть ещё открытый балкон. Я выбрался на него и остался там один, потому что другие туристы не догадались сделать этого. Здесь вид был бесконечный; даль заволакивалась туманом. Высота огромная, но не головокружительная. Я вспомнил Макса. Вот где надо кончать жизнь самоубийством. Страшно шикарно и даже приятно. Я спросил сторожа, бывали ли случаи, чтобы отсюда бросались вниз. Он ответил - нет. Может ему так приказано говорить. Посидев на верхушке и посмотрев на Париж, я спустился вниз за мамой, и мы вернулись домой.
Лувр, Салон и башня были тем главным, что мы осмотрели. Bois de Boulogne интересен не столько сам по себе, сколько публикой. Вообще же Париж, как город, удивительно красив, жив, весел и привлекателен. Конечно, я побывал и в магазинах, выбирал духи у Guerlain и остановился всё же на моей милой Cadine, заказал шикарный чёрный костюм с белыми с чёрной клеткой брюками, купил кляк, купил элегантное и дешёвое бельё. Очень любил заходить в кафе, попробовал, что такое сода-виски (ничего, недурно), но в кабаках и вечерних увеселительных заведениях, которыми славится Париж, не был ни разу: во-первых, я совершенно неопытен и непросвещён по этой части; во-вторых, я жил всё время в семейной обстановке (Андреевы, мама), где речь об этом не заводилась. Из способов передвижения я часто употреблял маленькие и ловкие такси, но также удачно пользовался подземной дорогой, устройство которой мне чрезвычайно понравилось.
Из России вести до меня доходили: Наташа Гончарова прислала длинное и ласковое письмо, Катюша Шмидтгоф прислала шесть очень толковых страниц, Колечка Мясковский был мил по-обыкновению, Нина Мещерская писала, прося не забывать Гурзуф, и, наконец, Умненькая разрешилась маленькой писулькой, ничего, довольно милой, на четыре балла. Карнеевы не присылали ничего, хотя я им каждый день валял по весёлой постальке. но... это из-за Борюси, чтобы обо мне там говорили.
Вообще же Париж оставил самое отличное впечатление. Настроение духа было хорошее, вокруг всё было ново и интересно, Андреевы милы, город красивый и живой, пансион уютен, моя комната комфортабельна, а двуспальная кровать, в которую я в первый раз попал, первое время винтила воображение. Я с собой привёз довольно много рукописей, рассчитывая, что с помощью Черепнина их можно будет сделать известными парижским музыкантам, но Черепнин уехал в Россию, и мои рукописи остались в чемодане. Calvocoressi был страшно занят и я имел с ним только одно свидание. Я играл ему и его другу пианисту Шмитсу оба Концерта. Первый они уже знали и оценили (хотя указали, что тема взята у Балакирева), а второй мало сообразили. Первый обещали постараться исполнить в будущий сезон у Шевиллара. Кажется, это очень шикарно; дай Бог, хотя я не очень верю их обещаниям.
